Симон Соловейчик – Педагогика для всех (страница 32)
Если бы не было этих чудесных гостей на земле – детей, то мир погиб бы не от старости, нет, еще прежде – от бездуховности своей.
– Прошу считать меня человеком!
Только и всего? В сущности, как мало нужно для хорошего воспитания! Надо лишь понять, что нет двух отношений к ребенку – человеческого и педагогического. Есть одно, одно и только одно: человеческое.
Книга вторая
Человек в человеке
Глава 1
Воспитание сердца
Считается, что для воспитания необходимо понимать возрастные особенности детей. Несомненно. Но чтобы понять особенности чего-то, нужно прежде представить себе общее устройство этого «чего-то».
Если вас попросят нарисовать схему анатомического строения человека, вы хоть приблизительно, но сумеете начертить, где сердце, где легкие.
Но вот внутренний мир человека… Что душа? Что дух? Что совесть? Что потребности? В какой связи находятся эти понятия, что за ними кроется? Где сердце, а где пятка? Что от чего зависит?
Всматриваясь только в детей, детей не поймешь. Мы воспитываем не ребенка, а человека. Человека в человеке. Личность. Внутренний мир человека – это и есть его личность.
Вот чем внутренний мир человека, внутренний космос совершенно не похож на внешний: материальный мир, если взять его в целом, не имеет нужды, не имеет цели. В нем все развивается по строгим законам сохранения, в нем все целесообразно, но общей идеи, общей цели развития нет.
А внутренний мир человека целенаправлен. Это его основное свойство, скрытое от большинства людей. Нам кажется, будто мы такие, какие мы есть, а на самом деле мы такие, какими мы стали от движения к целям, иногда даже и не осознанным нами. Мы называем целеустремленным человека, который настойчиво добивается своего, мы иногда восхищаемся им, иногда иронизируем: «Этот знает, чего он хочет!» – в зависимости от того, чего он хочет. Но и все люди все-таки целеустремленны, потому что личность – целеустремленная система, вне целей ее просто нет. Целеустремленность – не черта внутреннего мира, а сам внутренний мир, он и есть устремление к цели, он весь развернут по оси «нужда – цель», и он таков, какова эта ось, этот хребет, этот позвоночник личности. Личность – не стрела, которая остается стрелой, направлена ли она в сердце врага или в спину друга, личность полностью зависит от важности и нравственности цели.
Мы побаиваемся слова «цель», потому что далеко не каждый из нас имеет ясную, осознанную цель – да еще одну на всю жизнь; мы не великие. Мы живем себе и живем. У нас множество забот сегодняшних и завтрашних, есть и заботы на будущее, заботы о будущем, но слово «цель» кажется нам слишком значительным для того, чтобы прилагать его к простым нашим заботам. И все же внутренний мир ребенка, как и внутренний мир взрослого, – это мир, движущийся к целям, пусть и неосознанным. Именно эти цели, явные или тайные, и определяют, что для ребенка имеет значение в мире, а что не имеет; что ему интересно, а что нет; что вызывает чувства, а что нет.
Из этого следует, что мы не можем повлиять на ребенка, не меняя его целей. Все воспитание – это целеуправление, целенаправление. Мы управляем не ребенком, а его целями (если умеем управлять ими). Мы достигаем или не достигаем успеха в строгой зависимости от того, становятся ли наши цели целями детей. Убеждением ли, соблазном ли, примером ли, внушением ли, просвещением ли, отношением ли своим влияем мы на цели ребенка и подростка, но другой возможности воспитывать не существует. Так – получается, а так – нет.
Внутренний мир человека держится на стержне «нужда – цель».
Нужда коренится в глубинах личности, цели порождаются в глубинах общества. Воспитание приобретает силу там, где умеют формировать и нужды, и цели, или, скажем проще, желания ребенка. В основе хорошего поступка лежит чистое, честное, полезное желание.
Самое основательное, самое эффективное воспитание – это воспитание желаний.
Можно воспитывать – бороться с желаниями ребенка, обуздывать их.
Можно воспитывать – учить ребенка самообузданию.
Можно воспитывать – отдаваясь на волю ребенка, уступая его случайным желаниям.
А можно воспитывать сами желания, обогащать их, направлять осторожно и терпеливо, понимая их природу, исключив из воспитания даже идею обуздания и самообуздания. Не против природы идти и не на случай надеяться, а помогать природе ребенка проявиться в ее лучшем обличье.
Большинство из нас думает, что человек действует примерно по такой схеме:
ГЛУПОЕ ЖЕЛАНИЕ – УМНОЕ СОЗНАНИЕ – СИЛЬНАЯ ВОЛЯ – ДОБРЫЙ ПОСТУПОК.
Поэтому почти все внимание педагогика сосредоточивает на сознании и воле.
На самом деле сознанию очень трудно бороться с желанием. Да и многие ли из нас обладают достаточной волей, чтобы победить сильные свои желания? Указывают на людей, умеющих держать себя в руках, ставят их в пример, – но откуда мы знаем, может быть, у них нет сильных желаний.
Нет, эта схема ненадежна. Действительно надежное поведение выглядит гораздо проще:
ДОБРОЕ ЖЕЛАНИЕ – ДОБРЫЙ ПОСТУПОК.
Легко сказать! «Доброе желание»! «Воспитывайте желания»! Желания ребенка случайны, мимолетны, капризны. У него нет понятия цели – и потому личность его не оформлена. Внутренний мир складывается и предстает перед ребенком лишь тогда, когда он становится подростком.
Между тем желания ребенка главным образом и волнуют нас. На практике мы только с ними и сталкиваемся, только с ними и сражаемся, только от них и страдаем.
Надо спать – а он не хочет. Надо за уроки – не хочет. Необходим покой в доме – а он хочет слушать музыку. У мамы голова болит – а он хочет барабанить. То его не заставишь, то, еще хуже, не остановишь.
Мы потому так мало заняты воспитанием желаний и так сильно – борьбой с желаниями, что культура желаний – самая трудная, самая неподдающаяся часть педагогики. Много лет назад известный психолог П.П.Блонский писал: «Если мы станем перечитывать современные книги по педагогике, мы найдем там чрезвычайно много об умственном развитии, немало о воспитании воли и характера, кое-что о воспитании чувств и почти ничего о воспитании желаний…»
Что за тайна? Почему и сегодня на тысячу книг по воспитанию ума – десять о воспитании чувств и едва ли одна – о воспитании желаний? Все пишут, что воспитание желаний – главная задача, и все отчего-то эту задачу обходят.
Да потому что в общем нашем представлении желания – это лишь одно из душевных движений человека. Есть воля, есть ум, есть чувства, есть еще что-то, и есть желания, которые непонятно откуда берутся – и потому непонятно, как их изучать и как на них воздействовать.
На самом деле желания – не одно из проявлений личности, желания и есть сама личность, потому что личности нет вне полюсов «нужда – цель». Желания, как и личность, подобны электрическому полю, которое возникает только во взаимодействии «плюса» и «минуса».
Воспитание желаний – это не воспитание чего-то отдельного, не пресечение капризов, не борьба с потребительством, не обуздание разрушительной энергии, а воспитание всей личности ребенка.
Я оплошал, я здорово оплошал.
Дело было так. Наша дочка Катя с ее мужем и годовалым их сыночком сняли дачу, и мы с Матвеем поехали их навестить. Ну, лето, веранда, чай, разговоры. Матвей играл на крылечке, хлопал дверью – открывал и с силой закрывал ее не переставая. Ему говорили: «Ну хватит, ну кому сказали!» – а он, как всегда в таких случаях, смеялся дружелюбно и продолжал свое. Никакого страха! Он даже и не сердится на нас, не обижается – смеется, и все. Остановить его нет сил ни у кого, можно лишь занять его чем-нибудь другим, и он охотно отзовется на любую идею; но ведь нельзя же постоянно заниматься мальчиком! Солнечный день, сидим мирно, пьем чай, разговариваем, время от времени покрикивая: «Матвей, ну хватит тебе! Дверь сломаешь!»
Конец у таких историй одинаков: что-нибудь случается. Так и в этот раз: Матвей распахнул дверь пошире, и стоявшие на крылечке туфли свалились вниз и угодили прямо в бак с дождевой водой.
Такая чепуха! И никто не рассердился – подумаешь, дела-то. И другие туфли у Кати есть, да и эти высохнут – Катя даже и капли досады не выказала. Один лишь я отчего-то возмутился. Стыдно ли мне стало за Матвея, гордость ли моя была уязвлена – не может, мол, отец справиться с мальчиком, – не знаю, но вскипел, схватил Матвея под мышки – а он маленький еще, легонький как перышко – и выставил его за калитку. Там скамейка у забора, и я крикнул: «Сядь и сиди здесь!» – «Не буду сидеть!»
Смеется! Ну что ты с ним будешь делать? Я из себя выхожу, а он смеется, бросается к калитке, рвется в дом – война с малышом.
Я опомнился, вышел за калитку и сам сел на скамейку. Сел и сижу. Грущу. Когда же я научусь обуздывать себя? Не ребенка обуздывать, а себя?
Я вспомнил, как к нам в дом приходила знакомая воспитательница детского сада – она могла уложить Матвея спать в две минуты. Что-то было в ее голосе резкое и бесповоротное, отчего мальчик сникал на глазах, послушно шел умываться, ложился на бок, ручки под щечку, и замирал… На глаза его надвигалась какая-то пелена, вмиг пропадал в них веселый блеск, задорный блеск в глазах маленького бандита, и все было тихо, все хорошо, все как надо… Но тоска. Тоска! Нельзя так!
Да пусть он хоть тысячу туфель побросает в баки с дождевой водой, все отдашь за этот веселый и дружелюбный блеск в глазах, за честный взгляд, за готовность любить, за открытый и беззаботный смех.