Симон Соловейчик – Педагогика для всех (страница 16)

Мало того! Первое, что должна сделать странная наука о семейном воспитании, – это установить факт, что люди прекрасно обходились и обходятся без нее, без науки.

В самом деле, кто видел детей, воспитанных по науке? Никто.

Потому что детей воспитывают не по науке, а по вере. Не будем бояться этого слова, оно не раз еще встретится нам. Духовные процессы совершенно не поддаются анализу и объяснению без понятия о вере.

Мы и сами не знаем, откуда берутся наши педагогические убеждения, они кажутся нам здравым смыслом – мол, как же иначе? Педагогическая вера живет в нас, поскольку все мы закончили пятнадцатилетний родительский педагогический институт. Нас не только воспитывали так или иначе, нас при этом учили воспитывать своих будущих детей. Воспитание – первый вид человеческой деятельности, с которым сталкивается человек, рождаясь на свет. Сначала он на собственной, так сказать, шкуре узнает, как воспитывают, – а потом уж видит он, как варят обед, убирают, забивают гвозди, гладят белье, и лишь много позже увидит ребенок, как работает шофер, врач, продавец – первые герои детских игр. Но сначала – «дочки-матери». Сначала – воспитание.

Дайте самой маленькой девочке куклу, и она начнет баюкать ее и укладывать спать (самые большие неприятности у детей связаны с укладыванием в постель), а может быть, задерет ей платьице и начнет шлепать, приговаривая: «Ата-та, ата-та! Ты почему не слушаешься?»

Мама возвращается с сынишкой из детского садика и ведет неторопливую педагогическую беседу:

– Мишка все игрушки разбросал, раскидал… Что мы с ним сделаем?

– Отлупим, – равнодушно отвечает мальчик.

Мама – интеллигентная женщина, современная, она оглядывается: вдруг кто-нибудь услышал?

– Ну зачем же так – «отлупим»… – говорит она неуверенно.

– А вы меня лупите? – возражает мальчик. – Лупите. И его отлупим.

– Ну, мы тебя лупим, когда ты упрямишься…

– И он упрямится, – говорит мальчик.

Ему пять лет, но он точно знает, как надо воспитывать. Человеку еще расти и расти, а воспитание будущего воспитателя уже закончено.

Но вера есть вера. Она необходима, она и опасна. Убеждения, воспринятые в раннем детстве, – это не перчатка на руке, а сама рука; люди крайне неохотно расстаются с убеждениями даже тогда, когда совершенно очевидно, что они не отвечают жизни. Вера обладает свойством укрепляться даже при столкновении с опровергающими ее фактами.

Отец слишком строг с ребенком, маленький превратился в зверька, стал неуправляемым, а отцу кажется, что он еще и недостаточно строг. Он винит жену, тещу, ребенка, самого себя винит, но ему и в голову не приходит, что виноваты его убеждения. Он и знать не знает, что у него есть какая-то педагогическая вера и что она может быть совсем другой, что ее можно сменить.

Это объясняет, отчего одним людям советы по воспитанию идут впрок, а другим нет. Если советы противоречат вере отца или матери, то, конечно же, в них не будет толку. Это все равно что советовать японцу есть вилкой, а европейцу посоветовать есть палочками, а про вилки забыть. Педагогический совет хорош лишь в том случае, если он отвечает нашей вере. Да и эта книжка у одних вызовет одобрение: «Вот-вот! И я так думала!», а другим покажется несообразностью.

Если у вас все хорошо с ребенком – то и ладно, закройте возмущающую вас книгу; но если не получается – присмотритесь, может быть, дело в педагогической вашей вере?

Все начинается с веры!

Но первое сомнение в истинности распространенной педагогической веры должно возникнуть, когда мы обнаруживаем полную необъяснимость результатов воспитания.

Вот отрывок из польского детективного романа, сюжет которого в том, что некий молодой человек ограбил дачу и при этом убил случайно оказавшуюся там служанку. Такой герой. Откуда он взялся? Инспектор полиции приходит к родителям, и отец преступника говорит ему:

– Вы сами понимаете, как это для нас страшно. Мы жили для него, у нас ведь никого больше нет… А он? Почему?.. Почему так?

– Нет теперь религиозного воспитания, – сказала мать.

– Ерунда… Я был с ним строг… И требователен. В кино – только в награду, никаких сигарет, водки, дурных книжек… Ему хорошо жилось… Всегда сыт, в доме согласие, порядок, в четыре обед, в семь ужин, в десять спать. Только по субботам я разрешал ему смотреть телевизор… Говорят, у таких детей бывает плохой пример… У нас такого быть не могло… Я всегда вбивал Болеку в голову, что нет вещи более святой, чем чужая собственность… Я возглавляю строительно-монтажное управление… Пятнадцать лет безупречной службы…

Все как по учебнику педагогики: и требовательность, и согласие, и родители честные, и пример хороший. Не пил сын, не курил и дурных книжек не читал – а вырос убийцей и грабителем.

Почему?

Почему так? – можем мы спросить вместе с несчастным отцом.

Вот где настоящий детектив. В убийстве служанки инспектор разобрался, но кто разберется в убийстве души? Какой Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, капитан Денисов?

Кто скажет, почему в одних семьях за детьми смотрят, а они вырастают дурными людьми? В других же дети растут как трава, целыми днями во дворе пропадают, до девятого, до десятого класса книгу в руки не берут – в футбол гоняют, а потом вырастают прекрасными людьми, достигают уважения и положения – я знаю такие случаи. Почему это – девочке показывают пример трудолюбия, отец с матерью не разгибаются, «чертоломят», как сказано о них в газете, а дочка наберет в подол огурцов – и на весь день на речку? А вон у мальчика мать на двух работах, за сыном не смотрит, но он весь дом тянет, он и в магазин, он и пол помоет, он и ужин маме готовит, оладьи печь научился. В этой семье девочке до замужества не давали к венику прикоснуться, тряпочки не постирала, а после свадьбы оказалась прекрасной хозяйкой, любит дом, чистота у нее, все вовремя, все быстро, все с любовью. А эту только и делали что приучали к труду, а она и посуду не моет, ненавидит она скучную работу… Этого ребенка баловали – он и вырос бездельником, лентяем, капризничает, изводит мать. А этого баловали – вырос добрый, серьезный мальчик с развитым чувством ответственности. За этим и папа ходит, и мама, а он растет угрюмым, злым, невежливым, он «спасибо» только после напоминания скажет, а вот соседские мальчик и девочка – на загляденье дети, хотя отец, например, ими не занимается, потому что его и дома-то нет, его то и дело от запоев лечат… Одного держали в строгости – но вырос изверг какой-то, в пятнадцать лет заявил парализованной бабушке, воспитавшей его: «Когда же ты сдохнешь наконец?», но другого тоже в строгости растили, настоящее «авторитарное» воспитание, против которого так ополчаются педагоги, – а вырос честный, справедливый, добрый человек.

Говорят: «Избаловали детей, ни в чем им не отказывают, все у них есть… Вот в наше время…»

Но ведь в прошлые времена люди, бывало, вырастали в такой роскоши, какая и не снилась нашим детям. Иные из прекрасных наших писателей, учителей нравственности, в детстве и ботинки сами не шнуровали себе – у них были няньки и дядьки. А в нищете вырастают и нравственные люди, и безнравственные – хитрые, жадные, слабодушные, завистливые… Где же закономерность?

Перед каждым ребенком, когда он подрастает, широкий веер хороших и дурных примеров, однако одни дети почему-то учатся у хороших людей, а к другим всякая грязь так и липнет. Отчего так?

Педагогическая наша вера сложилась очень давно и передавалась из поколения в поколение. Она сложилась в условиях, когда действовала безотказно – иначе она не выжила бы.

Века и века было одно, и вдруг стало совсем другое – настоящая революция в педагогических обстоятельствах, которую многие из нас не заметили и не могли заметить. Вера – прежняя, здравый смысл – прежний, но условия в последние десятилетия изменились до неузнаваемости. В этом и разгадка почти всех педагогических загадок.

Жизнь несколько подшутила над последними поколениями родителей: условия воспитания она дала новые – и так незаметно, что не с чем и сравнить, невозможно и заметить эту новизну, – а веру оставила старую, потому что для выработки новой нужны поколения и поколения.

Произошло несовпадение обстоятельств и взглядов, особенно опасное тем, что мы его не замечаем и не можем заметить.

Педагогическая вера, живущая в нас, прежде подкреплялась и соответствующей педагогической силой, авторитетом родителей, который поддерживался государством, общественным мнением, религией, угрозами лишить наследства – при жизни, лишить рая – после смерти. Но если всей этой поддержки не хватало и угроз не хватало, то для поддержания авторитета без зазрения совести прибегали к физическим наказаниям.

Образ воспитания отвечал образу жизни.

Наша педагогическая вера сложилась в те времена, когда считалось необходимым бить ребенка за дурное поведение и непослушание.

Родителям не только разрешали бить детей, а принуждали, заставляли бить: «Учи ребенка, пока он поперек лавки лежит». Но лежащий поперек лавки ребенок слов не понимает. Известный английский философ-педагог Джон Локк писал в XVII веке в книге «Мысли о воспитании»: «Упрямство и упорное неповиновение должны подавляться силой и побоями: ибо против них нет другого лекарства… Одна из моих знакомых, разумная и добрая мать, принуждена была в подобном случае свою маленькую дочь, только что взятую от кормилицы, высечь восемь раз подряд в одно и то же утро, пока ей удалось преодолеть ее упрямство и добиться повиновения в одной, собственно говоря, пустой и безразличной вещи. И если бы она бросила дело раньше, остановилась бы на седьмом сечении, дитя было бы испорчено навсегда и безуспешные побои только бы укрепили ее упрямство, которое впоследствии весьма трудно было бы исправить». Далее Локк советовал бить детей до тех пор, пока они не замолчат, пока вы «не убедитесь, что подчинили их душу».