Сим Симович – Шрам: Легионер (страница 41)

Шрам кивнул, затянулся, выдохнул дым.

— Да. Милош.

Больше сказать нечего. Слова не помогают. Не возвращают мёртвых, не облегчают потерю, не заполняют пустоту. Просто звуки, вибрации воздуха, бессмысленные.

Казах погиб в начале марта. Зачистка деревни, подозрение на склад оружия боевиков. Дома глиняные, узкие переулки, идеальное место для засады. Входили осторожно, проверяли каждую дверь, каждое окно. Казах шёл вторым в колонне, высокий, худой, автомат на изготовку. Дверь слева распахнулась, смертник выскочил, пояс шахида под одеждой, проволока в руке, глаза горящие фанатизмом. Орал «Аллах акбар!», дёрнул проволоку. Взрыв. Казаха разорвало пополам, буквально — верхняя часть отлетела метров на пять, нижняя упала на месте, кишки вывалились, кровь фонтаном. Ещё трое легионеров ранены осколками, один тяжело — живот вспорот, держится за внутренности, кричит, матерится, умоляет.

Шрам был четвёртым в колонне, волна зацепила, контузило, оглох на минуту. Встал, отряхнулся, посмотрел на то что осталось от казаха — две половины человека, метра три между ними, соединённые кишками и артериями растянутыми. Лицо узнаваемое — глаза открыты, рот тоже, застыл в крике последнем, незавершённом. Половина челюсти оторвана, зубы торчат.

Медик пытался спасти раненого с распоротым животом, но бесполезно — кишечник перфорирован, печень разорвана, кровопотеря массивная. Умер через пять минут, хрипел, плакал, звал маму. Двадцать два года, из Лиона, третья миссия. Имени Шрам не запомнил — легионеров много, новые прибывают постоянно, умирают тоже, не успеваешь привыкать.

Казаха собирали по частям, складывали в мешок. Работа грязная, тошнотворная — куски мяса скользкие, осколки костей острые, запах крови и кишок удушающий. Шрам помогал, молчал, лицо каменное. Руки в крови по локти, перчатки промокли насквозь. Внутри — пустота. Не злость, не горе, не ненависть. Просто пустота, расширяющаяся, поглощающая всё.

Андрей стоял в стороне, блевал у стены, согнулся, рыгал желчью. Видел много за три месяца, но к таким смертям не привыкнуть. Никогда.

Четверо русских погибли одновременно, в конце марта. Штурм здания в Киддале, трёхэтажка, укреплённая боевиками, пулемёты в окнах, гранаты на лестницах, мины у входов. Штурмовали по стандарту — граната внутрь, взрыв, вход, зачистка. Первый этаж прошли, второй тоже. На третьем ждала ловушка — дверь заминирована фугасом мощным, взрывчатка в стенах, потолке, полу. Дистанционный подрыв. Русские вошли первыми. За ними албанцы, ещё трое легионеров. Боевик нажал кнопку с улицы, наблюдал через окно напротив. Всё здание взорвалось — стены рухнули внутрь, перекрытия обрушились, огонь вырвался из окон.

Шрам был снаружи, на прикрытии, видел взрыв — столб пламени, дыма, пыли поднялся на двадцать метров, здание схлопнулось как карточный домик, превратилось в груду обломков за секунды. Ударная волна накрыла улицу, швырнула легионеров на землю, оглушила, ослепила.

Когда дым рассеялся — вместо здания развалины. Бетонные плиты, арматура, кирпичи, пыль. И тела под ними, погребённые, раздавленные. Разбирали три часа — лопатами, руками, прутьями, ломами. Нашли четырнадцать тел, опознали девять. Остальные — куски, фрагменты, невозможно идентифицировать.

Андрея нашли глубоко, под плитой бетонной, весом тонны две. Раздавлен полностью — грудная клетка сплющена, рёбра вдавлены в позвоночник, внутренние органы вытекли через рот, нос, уши. Лицо узнаваемое — очки разбиты, осколки в глазах, но черты сохранились. Шрам смотрел на него, на очкарика-диссидента, который стал легионером, братом, товарищем. Который делился водкой холодными вечерами, говорил по-русски, возвращал язык, связь с прошлым. Теперь — блин мяса под бетоном, ещё одно тело в мешке, ещё один рапорт.

Остальных русских нашли рядом — всех троих, все раздавлены, изуродованы до неузнаваемости. Опознали по жетонам, татуировкам, зубам. Сложили в мешки, погрузили в грузовик, отвезли в морг. Четверо за раз. Эффективно.

Албанцев тоже забрали — всех шестерых, погибли в том же взрыве. Арбен умер в госпитале ещё в январе — проломленный череп не зажил, инфекция, кома, смерть. Теперь вся группа мертва. Двадцать албанцев прибыли в сентябре. К апрелю — ноль. Стопроцентная убыль. Статистика идеальная для отчётов — показывает интенсивность боевых действий, уровень угрозы, необходимость подкреплений.

Шрам сидел у грузовика с телами, курил, смотрел в песок. Русская семёрка мертва. Андрей, Виктор, казах, ещё один парень из Воронежа, остальные трое — все мертвы. Пришли вместе, учились вместе, воевали вместе, умерли вместе. Справедливо, наверное. Братство до конца, до самого конца.

Внутри — трещина. Глубокая, расширяющаяся, раскалывающая что-то фундаментальное. Не горе, не боль, не ярость. Просто трещина. Что-то ломается, медленно, необратимо. Механизм даёт сбой, шестерёнки проскакивают, смазка высыхает. Машина изнашивается.

Легионер поднялся, затоптал сигарету, пошёл к казармам. Спина прямая, походка ровная, лицо непроницаемое. Профессионал. Солдат. Инструмент. Но внутри — пустота, холодная, тёмная, растущая.

Апрель выкосил остальных. Операции непрерывные — рейды, засады, зачистки, конвои. Боевики сопротивлялись отчаянно, потери росли с обеих сторон. Каждый день — похороны, каждая неделя — дюжина мешков, каждый месяц — рота тает, пополнения не успевают.

Ларош был мёртв с января, на башне, горло перерезано осколком. Бертран там же, миномётная мина, изрешечён. Гарсия — пуля в пах, истёк. Дюмон — граната в руках, взрыв, обезглавлен. Малик — автоматная очередь, умер с гранатой. Сантос — пытки, обезглавлен на камеру. Виктор — пуля в спину, позвоночник. Драган — нож в живот, кишки наружу. Милош — парализован, расстрелян. Казах — смертник, разорван пополам. Андрей и остальные русские — погребены под зданием, раздавлены. Албанцы — взрыв, все шестеро.

Список длинный, растёт каждую неделю. Имена, лица, голоса — стираются, сливаются, превращаются в монолитную массу мёртвых. Память не справляется, отказывается хранить подробности. Защитный механизм — забывать, чтобы не сойти с ума. Но забывать — предавать. Мёртвые заслуживают памяти, хотя бы памяти. Но память убивает живых.

К концу апреля из второй роты, которая прибыла в Мали сто пятьдесят человек, осталось сорок. Остальные — мертвы, ранены, контужены, эвакуированы. Треть боеспособных. Роту расформировали, остатки влили в другие подразделения. Шрам перевели снайпером в первую роту, работал один, без помощников, без товарищей. Лучше так. Не привязываться, не сближаться, не запоминать. Они всё равно умрут. Все умирают. Вопрос только когда.

Контракт заканчивался в мае. Четыре месяца, как обещали. Сто двадцать дней. Для Шрама — вечность. Для остальных — последние дни жизни.

Последняя операция — зачистка лагеря боевиков в горах, северо-восточнее Тессалита. Разведка нашла, авиация накрыла ракетами, пехота пошла добивать. Шрам на горе напротив, позиция снайперская, прикрывает штурм. Смотрит через оптику, как легионеры входят в дымящиеся руины, как добивают выживших, как собирают тела, свои и чужие.

Лица легионеров незнакомые. Пополнение прибыло в апреле, новобранцы, необстрелянные, зелёные. Через месяц половина будет мертва, остальные станут ветеранами. Или трупами. Цикл повторяется, бесконечный, неумолимый. Мясорубка работает, перемалывает людей, выплёвывает калек и мертвецов. Война — фабрика смерти, конвейер, производящий трупы промышленными масштабами.

Шрам смотрит, стреляет, убивает. Механически, без эмоций, без мыслей. Цель — выстрел — труп. Цель — выстрел — труп. Ритм успокаивающий, медитативный. Работа. Единственное что осталось. Убивать — единственный смысл, единственная функция, единственная цель.

Остальное умерло. Вместе с товарищами, с русской семёркой, с албанцами, с Милошем, с Дюмоном, с Маликом, со всеми остальными. Человек умер. Остался легионер. Инструмент. Оружие. Машина для убийства.

И трещина внутри, глубокая, широкая, непоправимая. Что-то сломалось окончательно, безвозвратно. Пьер Дюбуа, русский из Сибири, легионер с белым шрамом — надломлен. Функционирует, но надломлен. Работает, но повреждён. Живёт, но не существует.

Контракт закончился 15 мая. Вылет в Марсель, отпуск, награды, благодарности. Шрам сидел в транспортном самолёте, между новобранцами, которые ехали в Мали заменить мёртвых. Смотрел на них — молодые, наивные, полные надежд и иллюзий. Не знают что ждёт. Не понимают цену. Узнают. Через месяц, два, три. Если выживут.

Самолёт взлетел, Мали осталась внизу — пустыня красная, города серые, могилы свежие. Семьдесят товарищей там, в земле горячей, в могилах неглубоких. Семьдесят жизней за четыре месяца. Семнадцать смертей в месяц. Одна каждые два дня. Математика простая, статистика честная.

Шрам выжил. Один из всей второй роты, кого знал лично, близко. Все остальные — мертвы. Почему он выжил? Везение? Мастерство? Судьба? Бог? Не знает. Не понимает. Не важно.

Живой. Надломленный, но живой. И это проклятие, не благословение. Потому что жить дальше — нести груз мёртвых, видеть их лица в снах, слышать голоса в тишине, чувствовать вину, что выжил когда они нет.

Вина выжившего. Самая тяжёлая ноша. Тяжелее бронежилета, тяжелее оружия, тяжелее всей экипировки вместе взятой. Невидимая, неосязаемая, но раздавливающая.