Сим Симович – Режиссер из 45г II (страница 5)

— Я поняла, Владимир Игоревич. Ритм как сердцебиение. Я справлюсь.

Громов хмыкнул и захлопнул блокнот.

— Ну, раз вы такие смелые — пишите сценарий сами. А я пойду… — он поднялся, стряхивая пепел с пиджака. — Пойду в библиотеку. Почитаю письма фронтовиков. Если уж снимать про возвращение, то так, чтобы каждая реплика была как выстрел. В десятку.

Когда Громов вышел, в комнате установилось особенное настроение. Это был тот самый момент кристаллизации команды, который Володя так редко встречал в своей прошлой жизни. Там всё решали договора и проценты. Здесь — общая вера в невозможное.

— Владимир Игоревич, — негромко позвала Катя. — А вы сами-то верите, что нам дадут так снимать? Худсовет, цензура… Скажут — «формализм», «западничество».

Володя подошел к столу и положил руку на пачку чистой бумаги.

— Мы снимем так, что им будет не до терминов. Они увидят в этом кино себя. А против правды, Катенька, никакой худсовет не попрет. Особенно если эта правда помогает жить.

Он посмотрел на своих коллег — на Лёху с его вечными наушниками, на ворчливого, но гениального Ковалёва, на тихую Катю. В этот момент он остро, до комка в горле, осознал: эти люди — его новая семья. Даже больше, чем соседи по коммуналке. Это были его соратники по оружию, которое называлось кинематографом.

— Спасибо, друзья, — просто сказал он. — С завтрашнего дня начинаем разработку. Петр Ильич, за вами список необходимого по свету и технике. Лёха — ищи способы мобильной записи. Катя — пересмотри всё, что у нас есть из натурных съемок прошлых лет. Работаем.

Когда команда разошлась, Володя остался в кабинете один. Смеркалось. За окном зажигались редкие огни студии. Он сел за стол, достал перьевую ручку и на чистом листе, в самом верху, размашисто написал: «КАДР 1. Возвращение».

Его вторая жизнь на «Мосфильме» входила в самую крутую и важную фазу. И теперь он знал точно: он не просто переигрывает судьбу — он создает новую историю.

Здание Горкома на Старой площади встретило Володю оглушительной, почти монастырской тишиной. После живого, пропахшего пылью и ацетоном «Мосфильма» здесь всё казалось застывшим в вечности: бесконечные ковровые дорожки, поглощающие звук шагов, массивные дубовые двери и дежурные на постах, чьи лица напоминали бесстрастные маски.

В приёмной товарища Морозова пахло хорошим табаком и крепко заваренным чаем. Секретарь, пожилая женщина с безупречной причёской и стальным взглядом, кивнула Володе:

— Проходите, Владимир Игоревич. Вас ожидают.

В кабинете, помимо самого Морозова, сидел Борис Петрович. Директор «Мосфильма» выглядел непривычно скованным, примостившись на краю глубокого кожаного кресла. Морозов же, заложив руки за спину, стоял у окна, глядя на панораму строящейся Москвы.

— А, Леманский, — Морозов обернулся. Его лицо, обычно спокойное и волевое, сейчас казалось усталым. — Заходи, присаживайся. Мы тут с Борисом Петровичем твою «Дорогу к порогу» обсуждаем.

Володя сел, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна.

— И какие выводы, товарищ Морозов?

Морозов тяжело вздохнул, подошёл к столу и взял стакан в серебряном подстаканнике.

— Выводы сложные, Владимир. Фильм про возвращение, про руины, про то, как человек не находит себе места в мирной жизни… Это честно. Это талантливо. Но ты подумай о народе. Люди четыре года жили в аду. Они голодали, теряли близких, замерзали в окопах. И вот теперь они придут в кинотеатр, чтобы снова увидеть… что? Свои же слёзы? Свои же шрамы?

— Но это правда, — тихо сказал Володя. — Если мы не проговорим эту боль, она останется внутри и будет гноить душу.

— Правда бывает разной! — вдруг вспылил Морозов, и стакан в его руке звякнул о подставку. — Сейчас нам нужна правда созидания. Нам нужно, чтобы у человека, который строит этот город, руки не опускались. Чтобы он верил, что завтрашний день — это не просто выживание, а радость. А ты мне предлагаешь… психологические бездны.

Борис Петрович кашлянул, пытаясь разрядить обстановку:

— Владимир Игоревич — режиссер ищущий, товарищ Морозов. Он хочет глубины…

— Глубины? — Морозов горько усмехнулся и в сердцах махнул рукой. — Да вы, киношники, совсем в своих павильонах от жизни оторвались! Нам праздник нужен! Свет! Песня такая, чтобы её на заводах запели! Что дальше, Леманский? Может, вы ещё мюзикл снимите? С песнями, плясками на Арбате, чтобы всё как в сказке, только с чечёткой? А?

В кабинете повисла тяжёлая, вакуумная тишина. Борис Петрович побледнел и вжал голову в плечи, ожидая, что Володя сейчас начнёт спорить или, чего доброго, обидится.

А Володя… Володя замер.

Перед его внутренним взором, словно по волшебству, старые обои кабинета начали раздвигаться. Он вдруг увидел не серый Горком, а залитую солнцем площадь. Увидел, как обычная толпа на остановке трамвая начинает двигаться в едином, сложном и невероятно красивом ритме. Он услышал музыку — не бравурный марш, а нежную, джазовую, пронзительную мелодию, в которой слышался и стук каблучков Алины, и гул московских строек, и биение сердца влюблённого человека.

Он увидел свой «Ла-Ла Ленд». Только настоящий. Сделанный не из глянца, а из искренности сорок пятого года. Где вместо голливудских холмов — Воробьёвы горы, а вместо фальшивых улыбок — сияющие глаза людей, которые выжили и теперь празднуют каждый вдох. Фильм о том, как двое встречаются в этой огромной, восстающей из пепла Москве, и их чувства превращают обычную прогулку по набережной в полёт над звёздами.

Это было безумие. Это был вызов всей советской системе кинопроизводства. Но Володя уже не мог остановиться. Он почувствовал тот самый азарт клипмейкера из 2025 года, умноженный на глубину его новой души.

— А знаете, товарищ Морозов… — Володя поднял голову, и в его глазах зажёгся такой огонь, что секретарь в приёмной, наверное, почувствовала жар. — Я сниму.

Морозов, уже собиравшийся сесть, так и застыл в полуприседе.

— Что снимешь?

— Мюзикл, — твёрдо произнёс Володя. — Только не такой, как у Александрова. Без бутафорских деревень и плакатных героев. Я сниму фильм, где музыка рождается из шума города. Где люди танцуют не потому, что так написано в сценарии, а потому что у них душа поёт от того, что война кончилась. Это будет лирическая история. Простая, как пять копеек, и глубокая, как море. Мы отогреем им сердца, товарищ Морозов. Мы дадим им мечту, которую можно потрогать руками.

Борис Петрович смотрел на Володю как на блаженного. Он едва не перекрестился.

— Володенька… ты что… — прошептал директор. — Какая чечётка? У нас же… у нас же даже плёнки цветной нет на такую затею!

— Мы снимем в ч/б так, что люди увидят все цвета радуги, — Володя уже не видел их, он видел кадр: длинный, однокадровый план на пять минут, где героиня Алины идёт по Арбату, и каждый встречный прохожий — почтальон, мороженщица, военный — становится частью одного грандиозного танца жизни. — Это будет ритм новой Москвы. Ритм Победы, которая переходит в счастье.

Морозов медленно опустился в кресло. Он смотрел на Леманского долго, пристально, пытаясь понять — издевается этот дерзкий фронтовик над ним или действительно видит что-то, недоступное остальным.

— Мюзикл… — повторил Морозов, и в его голосе неожиданно исчезла злость, уступив место какому-то странному, почти детскому любопытству. — Значит, говоришь, отогреем?

— Отогреем, — кивнул Володя. — Обещаю вам. После этого фильма люди будут выходить из залов и хотеть не просто работать, а жить. И любить.

Морозов замолчал на целую минуту. Слышно было, как в углу тикают массивные напольные часы.

— Ну что ж, Леманский… — наконец сказал он, и на его губах появилась едва заметная, хитрая улыбка. — Под твою ответственность. Если провалишься — я тебя лично отправлю хронику на Дальний Восток снимать, про крабов и льдины. Но если сделаешь, как говоришь…

Морозов встал и протянул руку.

— Иди. Работай. И чтобы песня была такая… чтоб до слёз, но от радости.

Когда Володя и Борис Петрович вышли из здания Горкома, директор студии первым делом сорвал с головы шляпу и вытер пот со лба.

— Володя… ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Мы же под расстрельную статью подписались! Где ты возьмёшь композитора? Где ты возьмёшь танцоров? У нас же полстраны на костылях!

Володя остановился на ступенях, глядя на суетливую, залитую солнцем площадь.

— Танцоров мы найдём среди народа, Борис Петрович. А композитора… Композитора я уже слышу. В этом трамвайном звоне. В этом ветре.

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как окрыление подхватывает его и несет над землей.

— Это будет не просто кино. Это будет исцеление. И Аля… Аля будет в нём главной звездой.

Вечерний Арбат затягивало сиреневой дымкой. У входа в кинотеатр «Художественный» было не просто многолюдно — казалось, вся Москва, отложив дела, стройки и заботы, стеклась сюда, к ярко освещенному порталу. Очередь, изгибаясь причудливой лентой, уходила глубоко в переулки. Люди стояли плотно, плечом к плечу, и над толпой висел гул сотен голосов, перемешанный со смехом и звоном трамваев.

Володя поднял воротник пиджака и чуть глубже нахлобучил кепку. Ему не хотелось, чтобы его узнали. В этой анонимности было свое особое, острое удовольствие — стоять рядом с теми, для кого ты работал, и чувствовать их дыхание. Аля, крепко державшая его под руку, испуганно оглядывалась.