Сим Симович – Режиссер из 45г II (страница 48)

— Да нет, только один город, — улыбнулся Леманский. — Пытаемся поймать правду, Игорь Савельевич. Чтобы не плакат был, а жизнь. Вы вот посмотрите на костюмы…

Аля тут же подложила на стол кусок того самого вываренного льна. Рогов пощупал ткань, нахмурился.

— Грубовата работа, Алина Сергеевна. В Комитете-то привыкли, чтоб князья в парче сияли, чтоб издалека видать — власть идет. А это… мешковина какая-то. Не по-государственному выглядит.

— Так ведь в том и суть, Игорь Савельевич, — мягко вмешался Владимир. — Власть тогда не в парче была, а в силе духа. Парча — она в Византии осталась. А у нас тут — леса, снега, да топоры. Я хочу, чтобы зритель увидел: эти люди в таких вот рубахах страну из пепла собирали. Это же честнее, правда?

Рогов прищурился, глядя на Владимира поверх кружки с чаем. В его взгляде промелькнуло что-то живое, человеческое — так смотрит старый учитель на дерзкого, но талантливого ученика.

— Честнее-то оно честнее… Но вы же понимаете, Владимир Игоревич. Нам победа нужна. Нам величие нужно. Чтобы народ посмотрел и гордость почувствовал. А вы мне — мешковину и грязь по колено.

— А величие в чем? — тихо спросила Аля. — В золотых пуговицах или в том, что человек в этой мешковине против орды встал? Мы ведь не грязь снимаем. Мы людей снимаем, которые выше этой грязи.

Рогов замолчал. Он долго смотрел на Рязань, чьи стены как раз начали выплывать из тумана в первых лучах солнца. Город выглядел величественно и сурово — огромный дубовый монолит, вросший в землю.

— Ладно, — Рогов поднялся, поправляя пальто. — Пойдемте, покажете мне ваше «захолустье». Но предупреждаю: если увижу упадочничество — буду ругаться. Сильно.

Они пошли к воротам. Комитетчик шел осторожно, стараясь не вляпаться в самые глубокие лужи, но вскоре махнул рукой и пошел напролом, как все. Владимир шел рядом, рассказывая о планах, о Гольцмане и его биле, об Арсеньеве, который спит в кольчуге.

Когда они вошли на рыночную площадь, Рогов замер. Его взгляд пробежал по срубам, по наковальне кузнеца, по чешуйчатым куполам собора. Он снял шляпу и долго стоял молча, вдыхая запах дегтя и хвои.

— Масштабно, — наконец произнес он, и голос его немного дрогнул. — Чертовски масштабно, Леманский. Даже у нас в Комитете не представляли, что вы тут такое воздвигнете. Это ж… это ж настоящий город.

— Живой, — добавил Владимир. — Завтра массовку запускаем. Хотите посмотреть?

Рогов обернулся к нему, и в его глазах уже не было той чиновничьей настороженности. Был просто интерес человека, прикоснувшегося к чему-то огромному.

— Посмотрю. Куда ж я теперь денусь. Только вы мне вот что скажите… — он понизил голос. — В пятой серии, когда Рязань гореть будет… вы это что, правда жечь собираетесь? Такую красоту?

— Придется, Игорь Савельевич. Чтобы люди поняли, через какую боль единство далось.

Рогов вздохнул, надел шляпу и похлопал Владимира по плечу.

— Эх, Леманский… Жалко-то как. Ладно. Работайте. Но оладьи завтра чтоб были такими же вкусными. Это моё первое распоряжение как консультанта.

Все засмеялись. Тяжесть, которую привезла с собой черная «Эмка», рассеялась вместе с туманом. Оказалось, что даже в Комитете работают люди, которые помнят вкус маминых оладий.

— Ну что, Аля, — шепнул Владимир, когда Рогов ушел вперед с Ковалёвым обсуждать панораму. — Кажется, консультант наш — человек.

— Человек, — улыбнулась Алина. — Просто ему тоже тепла не хватало. В Комитетах-то небось сиренью не пахнет.

Над Рязанью вставал полный, яркий день. Экспедиция продолжалась, и теперь в ней на одного «собирателя» стало больше.

Солнце окончательно разогнало туман, и теперь Рязань сияла свежими срезами бревен, источая густой, дурманящий запах живицы. На крепостной стене было тесно. Полсотни мужиков из массовки, одетых в серые домотканые рубахи и тяжелые кожаные безрукавки, пытались изобразить «тревожное ожидание». Но выходило плохо: кто-то стоял слишком прямо, словно на параде, кто-то чересчур картинно прижимал к груди топор, а кто-то и вовсе поглядывал на полевую кухню, гадая, скоро ли дадут чай.

Владимир стоял на валу рядом с Ковалёвым. Оператор нервно крутил ручку настройки, то и дело поправляя кепку.

— Не верю я им, Володя, — вполголоса ворчал Ковалёв. — Гляди, вон тот рыжий — он же не врага ждет, он как будто на трамвайной остановке застрял. Нету в них… плотности, что ли. Слишком они аккуратно расставлены, как солдатики в коробке.

Леманский и сам это видел. Кадр рассыпался, превращаясь в скучную иллюстрацию к учебнику. В этот момент за спиной раздался сухой кашель. Рогов, успевший сменить свои городские туфли на чьи-то запасные сапоги, поднялся на стену. Он уже не выглядел как суровый цензор — шляпа сбилась на затылок, пальто распахнуто, а в зубах зажата дымящаяся папироса.

— Позволите, Владимир Игоревич? — Рогов прищурился, глядя на «дружину» сквозь табачный дым.

— Конечно, Игорь Савельевич. Свежий взгляд не помешает, — отозвался Леманский.

Рогов прошел вдоль строя мужиков. Он не кричал, не командовал. Он просто смотрел под ноги, на бревна, на то, как люди держат оружие. Потом остановился напротив Арсеньева, который в полном княжеском облачении замер у зубца.

— Михаил, вы князь, верно? — Рогов вынул папиросу изо рта. — А чего вы их в линейку выстроили, как на смотре у товарища Буденного?

Арсеньев пожал плечами:

— Так положено, Игорь Савельевич. Дружина, строй…

— Строй — это в поле, когда на тебя конница идет, — Рогов вдруг помрачнел, и в его глазах промелькнуло что-то, чего не было в Комитете. — А здесь у нас — осада. Я под Тернополем в сорок четвертом в таком же «городе» сидел, только из бетона и щебня. Знаете, как люди стоят, когда знают, что за стеной — смерть, а за спиной — дети?

Он обернулся к Леманскому.

— Владимир Игоревич, уберите вы эту геометрию. Люди перед боем не стоят — они жмутся. Кто-то должен сидеть, привалившись к бревну, — ноги-то гудят от страха и усталости. Вон тот дед — пусть он не топор держит, а верёвку ладит или щит проверяет, сотый раз за утро. Ожидание — это не поза, это работа. Мучительная, нудная работа.

Рогов спрыгнул с помоста прямо в грязь и подошел к двум мужикам-крестьянам.

— Други, вы чего на небо пялитесь? — спросил он их просто, по-свойски. — Враг не с неба упадет. Он вон там, в кустах, тихий, как змея. Вы сядьте. Вот прямо тут, на плахи. Один пусть точит чего-нибудь, а другой пусть просто на руки свои смотрит. Знаете, как на фронте было? Перед атакой самое важное — чтобы руки не дрожали. Вот и грейте их, трите.

Мужики удивленно переглянулись, но присели. И вдруг картинка начала оживать. Исчезла театральность, появилось то самое «звенящее» напряжение.

— И еще, Леманский, — Рогов снова поднялся на вал, вытирая испачканные ладони о платок. — Князь ваш… он не должен над ними возвышаться. Он должен быть среди них. Пусть он не речь толкает, а подойдет к кому-нибудь, плеча коснется. Без слов. Просто — мол, я здесь, я с вами. Мы в сорок третьем на переправе так у капитана своего силу черпали. Он просто курить давал из своего кисета, а мы понимали — раз он спокоен, значит, и мы сдюжим.

Владимир слушал Рогова и чувствовал, как внутри него всё ликует. Это был не совет чиновника — это был совет солдата солдату.

— Ковалёв! — негромко позвал Леманский. — Видишь?

— Вижу, Володя… — Ковалёв уже прилип к видоискателю. — Господи, как они задышали-то сразу. Игорь Савельевич, да вы ж нам кадр спасли! Гляди, как свет на них лег — теперь они не массовка, они люди.

Леманский подошел к Рогову и искренне, по-мужски положил руку ему на плечо.

— Спасибо, Игорь Савельевич. Это было… очень точно. Фронтовой опыт — он посильнее любой теории будет.

Рогов как-то смущенно хмыкнул, снова закуривая.

— Да ладно вам, Владимир Игоревич. Просто… жалко их. Стоят, бедолаги, как на параде, а ведь им сейчас «помирать» по вашему сценарию. Пусть хоть посидят напоследок.

Аля, стоявшая чуть поодаль, улыбнулась. Она подошла и поправила Рогову воротник пальто, с которого свисала щепка.

— А вы, оказывается, совсем не страшный, Игорь Савельевич, — тихо сказала она. — Мы-то думали, вы нас ругать приехали.

— Так я и ругаю, — буркнул Рогов, но в глазах его плясали добрые искринки. — Ругаю за то, что правду за пафосом прячете. Ладно, работайте. Мешать не буду. Пойду к тете Паше, узнаю, нет ли у неё лишнего сухаря — аппетит у вас тут зверский просыпается.

Он зашагал вниз, поскрипывая сапогами, а Леманский обернулся к площадке.

— Ну что, Михаил? — крикнул он Арсеньеву. — Слышал консультанта? Садись к мужикам. Просто посиди с ними. Помолчи.

Арсеньев кивнул, присел на край соснового бревна и положил тяжелую руку на плечо молодого парня-лучника. Парень вздрогнул, посмотрел на «князя» и вдруг улыбнулся — открыто и просто.

— Приготовились! — скомандовал Владимир, чувствуя, как сердце бьется в унисон с ритмом этой живой стены. — Било — тихо, на самом краю слуха. Мотор!

И над Рязанью поплыл шепот. Не крики, не бряцание оружия, а тихий, человеческий шепот и шорох одежды. Это было настолько мощно и по-настоящему, что даже птицы в лесу на мгновение притихли.

Владимир смотрел в монитор своего воображения и знал: этот дубль войдет в историю. Не потому, что он, Леманский, велик, а потому, что сегодня на этой стене они все вместе — и режиссер, и актер, и консультант из Комитета — нашли ту самую ниточку, которая связывает века.