Сим Симович – Режиссер из 45г II (страница 39)

Леманский замер, прокручивая в голове сцену. Пыль, бесконечный горизонт и этот звук, от которого закладывает уши. Это было точное попадание.

— Илья Маркович, это именно тот масштаб, — режиссер поднялся, чувствуя, как в нем просыпается холодный профессиональный азарт. — Мы уберем из этой сцены всё, кроме ветра и вашего била. Пусть зритель почувствует, что в этой степи человеческая жизнь весит не больше пылинки.

Работа закипела с новой силой. Они спорили над каждой деталью реквизита. Владимир требовал, чтобы Москва Ивана Калиты не выглядела как сказочный терем. Он хотел видеть грязь под ногами, следы топоров на свежих срубах, жирную копоть от лучин. Леманский настойчиво гнул свою линию: величие страны родилось не из красивых жестов, а из угрюмого, методичного упорства людей, которые умели выживать вопреки всему.

— Пойми, — объяснял режиссер Алине, рассматривая эскизы шестой серии. — Калита в кадре не должен быть героем в золоте. Он — скупой хозяин. Я хочу видеть его пальцы, испачканные чернилами и воском. Он считает деньги, чтобы выкупить очередную деревню у татар. Это драма цифр, Аля. Драма бухгалтерии, на которой выросло государство.

Художница в это время раскладывала на полу образцы кожи и кованых пряжек. Девушка придумала гениальный ход для эпизода разорения Рязани: отказаться от открытого огня в пользу дыма и пепла.

— Я не хочу показывать бутафорские пожары, — говорила она, закрепляя эскиз на стене. — Я хочу показать омертвевшую фактуру. Обгоревшие балки, покрытые инеем, и серый пепел, летящий по ветру. Контраст черного дерева и чистых белых рубах, которые люди надели перед смертью.

Леманский смотрел на раскадровки и понимал: они создают нечто неподъемное для своего времени. Борис Петрович почти ежедневно присылал гонцов с вопросами о сметах, а из Комитета уже намекали, что «хотелось бы побольше героических кавалерийских атак». Владимир вежливо кивал, подписывал бумаги на выделение целого полка массовки, но продолжал гнуть свою линию.

Ему нужно было восемь серий, чтобы показать путь из бездны. Путь от разрозненных, ненавидящих друг друга княжеств к тому единому монолиту, который в финале выйдет на Куликово поле. Но Куликово поле в его представлении не было ярким праздником. Это была кровавая, потная работа, исполненная в тумане, где человек не видел соседа, но чувствовал его плечо.

Вечерами, когда Гольцман уходил к себе, а Алина засыпала прямо над альбомами с зарисовками, Леманский оставался один. Он пересматривал архивные кадры хроники, ища в лицах людей ту самую внутреннюю твердость, которую хотел передать актерам. Режиссер знал, что Белов и его ведомство ждут ошибки. Любой намек на «неверную трактовку» — и проект будет закрыт, а пленка пойдет на смыв.

Но Владимир чувствовал в себе силу, которой не было раньше. Он больше не играл в режиссера, он им был. В его распоряжении была мощь всей государственной машины, и он намеревался использовать её до последнего винтика, чтобы зафиксировать на пленке правду о том, как собирается земля.

— Пора, — произнес он в пустоту комнаты, когда за окном забрезжил серый рассвет.

Леманский подошел к столу и поставил жирную точку на плане съемок первой серии. Впереди были сотни лошадей, тысячи людей в массовке, ледяная вода рек и бесконечные споры с консультантами из Академии наук. Но в его голове уже сложился ритм. Гулкий удар била, шелест грубого льна и тяжелое дыхание истории. Он был готов к этому бою.

Глава 15

Май сорок шестого года ворвался в Москву так бесцеремонно и пышно, словно хотел одним махом закрасить зеленью все шрамы, оставленные долгой зимой и еще более долгой войной. В этот день работа над «Собиранием» была официально поставлена на паузу — Леманский объявил выходной не только группе, но и самому себе. Он понимал, что если они не вынырнут из своего тринадцатого века хотя бы на несколько часов, то рискуют окончательно превратиться в тени древних князей.

Владимир ждал Алю у выхода из метро «Чистые пруды». На нем был легкий пиджак и та самая кепка, которую он носил с особым, слегка щегольским шиком. В руках режиссер сжимал небольшой букетик ландышей, купленный у старушки за углом. Цветы пахли так сильно и пронзительно, что Леманскому казалось — этот аромат способен пробить любую броню.

Когда Аля появилась в дверях, Владимир на мгновение забыл, как дышать. На ней было простое ситцевое платье в мелкий горошек, которое она перешила из старого запаса, и легкий кардиган, наброшенный на плечи. Она не шла — она летела, и солнце, запутавшееся в её выбившихся из-под берета прядях, делало её похожей на ожившую весеннюю примету.

— Это мне? — Аля подбежала к нему, смеясь и зарываясь носом в ландыши. — Володя, они же пахнут как всё счастье мира сразу!

— Это только аванс, — серьезно ответил Леманский, подхватывая её под руку. — Сегодня я намерен быть самым несерьезным человеком в этом городе. Никаких «било», никаких «косовороток» и, упаси боже, никакой политики.

Они пошли вдоль бульвара. Москва вокруг них гудела, звенела трамваями и кричала голосами мальчишек-газетчиков. Воздух был липким от тополиных почек и сладким от цветущей черемухи.

— Смотри, — Владимир остановился у лотка с мороженым. — Вафельные стаканчики. Настоящие. С кремом наверху.

Через минуту они уже шли, сосредоточенно слизывая тающее мороженое. Это было испытание на ловкость: солнце пекло нещадно, и белые капли норовили испачкать Але платье.

— Ой! — Аля ойкнула, когда кусочек пломбира всё-таки приземлился ей на кончик носа.

Володя не выдержал. Он остановился, глядя на неё — растрепанную, с этим белым пятнышком на носу и сияющими глазами.

— Стой, не вытирай, — прошептал он. — Ты сейчас выглядишь как… как самый лучший кадр, который я никогда не сниму. Потому что пленка не выдержит столько милоты.

Он осторожно слизал мороженое с её носа, и Аля вспыхнула, оглядываясь по сторонам.

— Володя! На нас смотрят! Посмотри на того милиционера, он же сейчас свистнет в свисток за нарушение общественного порядка!

— Пусть свистит, — Леманский бесстрашно обнял её за талию. — Скажу, что провожу следственный эксперимент по изучению вкуса весны.

Они свернули в один из кривых переулков за Мясницкой. Здесь было тихо, только из открытых окон доносились звуки гамм — кто-то мучил фортепиано, — и пахло жареной картошкой. Аля вдруг сорвалась с места и пошла по бордюру, балансируя руками, словно заправская канатоходка.

— Гляди, Леманский! — крикнула она, оборачиваясь. — Если я пройду до конца этого забора и не упаду, значит, твой Калита станет самым кассовым персонажем десятилетия!

— Это жульничество! — Володя пустился вдогонку. — Ты тренировалась в хореографическом училище, у тебя вестибулярный аппарат как у космонавта! То есть… я хотел сказать, как у летчика!

Он догнал её, подхватил на руки и закружил. Аля визжала от восторга, её туфельки взлетали в воздух, задевая ветки сирени, свисавшие через заборы. Когда он наконец поставил её на землю, они оба тяжело дышали, прислонившись к старой кирпичной стене, увитой диким виноградом.

— Знаешь, о чем я думаю? — Аля поправила берет, глядя на Владимира с лукавой нежностью. — О том, что ты — страшный человек. Ты заставляешь меня забывать, что я серьезный художник, что у меня там эскизы кольчуг не доделаны…

— Это моя профессиональная обязанность — заставлять людей забывать о лишнем, — Леманский взял её лицо в ладони. — А сейчас лишнее — это всё, что не ты и не я. Посмотри, какой день. Даже воробьи на этой водосточной трубе обсуждают, как нам повезло.

Они нашли небольшой дворик, спрятанный за тяжелыми чугунными воротами. В центре стояла старая голубятня и пара покосившихся скамеек. Владимир усадил Алю на одну из них, а сам начал изображать «великого немого» — он разыгрывал сценку, как будто пытается поймать невидимую бабочку, приседая, подпрыгивая и делая невероятно комичные гримасы.

Аля хохотала до слез, прижимая ладони к животу.

— Перестань! Всё, я больше не могу! Володя, ты же режиссер-драматург, тебя же в Комитете боятся! Если бы они видели, как ты сейчас охотишься на воображаемую капустницу…

— Пусть боятся, — Владимир плюхнулся рядом с ней на скамейку, тяжело переводя дух. — Страх — это скучно. А смеяться с тобой — это единственное занятие, которое имеет смысл.

Он взял её руку и начал медленно перебирать пальцы. Каждый пальчик получал свое «имя» или «судьбу».

— Этот палец — будет рисовать только рассветы, — приговаривал он, целуя мизинец. — Этот — будет указывать мне путь, когда я окончательно заблужусь в своих сценариях. А этот… — он коснулся безымянного с золотым кольцом, — этот будет напоминать мне каждый день, что я самый везучий сукин сын во всем этом временном континууме.

Аля притихла, прижимаясь головой к его плечу.

— Ты иногда говоришь такие странные слова, Володя. Континуум… Но я, кажется, понимаю, что ты имеешь в виду. Тебе иногда хочется убежать, да? Туда, где проще?

— Нет, — твердо ответил Леманский, вдыхая запах её волос. — Там, где проще, нет тебя. А значит, там нет жизни. Я бы променял все блага всех миров на этот заплеванный дворик, если в нем сидишь ты в платье в горошек.

Они просидели так долго, просто слушая, как где-то во дворе ворчат голуби и как шуршит листва над головой. Это была та самая романтика, которую нельзя срежиссировать — она рождалась из тишины, из случайного касания плеч, из общего вздоха.