Сим Симович – Режиссер из 45г II (страница 16)
Послышался первый звук — тихий удар молотка по рельсу. Потом — звон трамвая. Музыка Гольцмана вступала осторожно, вплетаясь в шумы города. И вот в кадр вошел Сашка. Его появление не было театральным. Он просто выпрыгнул из кабины грузовика, и в этом движении было столько свободы, столько неприкрытой радости жизни, что в зале кто-то шумно выдохнул.
Когда на экране появилась Вера, выходящая из ворот госпиталя, и камера плавно, без единой монтажной склейки, подхватила её движение, переводя взгляд на подошедший патруль милиции, в зале воцарилась тишина другого рода. Это была тишина шока.
Кадр длился три минуты — бесконечно долго по меркам того времени. Никаких перебивок, никаких крупных планов «для акцента». Только чистое, непрерывное движение жизни. Капитал Воронин в своей синей форме выглядел в этом кадре как символ незыблемого порядка, который вдруг улыбнулся миру. Сашка и Вера шли навстречу друг другу, и город вокруг них начинал петь. Глубина резкости трофейной «Агфы» создавала иллюзию трехмерного пространства — зритель не просто смотрел кино, он стоял там, на Арбате, чувствуя холод тумана и тепло восходящего солнца.
Последний аккорд затих, и экран снова стал белым. Свет в зале зажгли не сразу. Семёныч в проекторной, кажется, тоже был под впечатлением и забыл про тумблер.
Володя сидел в тени последнего ряда, не шевелясь. Его лицо скрывал полумрак, но на губах играла спокойная, почти довольная улыбка. Он видел затылки начальства и чувствовал их оцепенение.
Борис Петрович медленно поднялся. Он не оборачивался. Он смотрел на пустой экран, будто надеясь увидеть там продолжение. Мужчины из Комитета застыли, их блокноты лежали на коленях нетронутыми.
— Это… — начал один из комитетских, но голос его сорвался. Он откашлялся и попробовал снова. — Это как же вы так сняли? Без монтажа?
Ковалёв, стоявший у стены, гордо выпрямился.
— Ручная работа, товарищи. Оптика немецкая, голова — русская.
Борис Петрович наконец обернулся. Его лицо было бледным, а глаза блестели странным, лихорадочным огнем. Он искал в зале Леманского.
— Володя… — негромко позвал директор. — Ты где там? Выйди на свет.
Володя не спеша поднялся со своего места. Он вышел из тени, спокойный и собранный, придерживая Алину под руку.
— Я здесь, Борис Петрович.
Директор студии подошел к нему почти вплотную. Он долго смотрел в глаза молодому режиссеру, будто пытаясь разгадать тайну: откуда у этого фронтовика, у этого мальчишки взялось такое видение кадра, такая дерзость?
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? — спросил Борис Петрович. — Ты ведь нам всё производство на дыбы поставил. У нас теперь никто не захочет снимать «по-старому». После этого… после этой твоей «Симфонии»…
— Это не моя симфония, — мягко прервал его Володя. — Это их симфония. Тех, кто там, на экране. И тех, кто в зале.
Один из представителей Комитета, мужчина с суровым лицом, подошел к ним. Он поправил очки и внимательно посмотрел на Володю.
— Владимир Игоревич, я приехал сюда с твердым намерением закрыть ваш проект. Нам докладывали о «западных веяниях» и «формалистических трюках». Но то, что я увидел… — он замолчал, подбирая слова. — Я увидел Москву. Свою Москву. Я ведь там живу, на Арбате. И я никогда не видел, какой он красивый по утрам.
— Потому что вы спешили на работу, — улыбнулась Алина. — А Володя заставил город остановиться и спеть для вас.
В зале вдруг стало шумно. Прибежал Лёха, восторженно размахивая какими-то графиками звукозаписи, пришел Семёныч, вытирая руки о ветошь. Началось то самое обсуждение, которого Володя не боялся. Он знал: битва выиграна. Не административная битва, а битва за душу зрителя.
Борис Петрович положил тяжелую руку на плечо Володи и несильно сжал его.
— Пленку я тебе дам. Всю, что есть на складах. И свет, и людей. Снимай, Леманский. Снимай так, как ты это видишь. Если это — формализм, то я первый формалист на этой студии.
Володя только кивнул. Он снова отступил в тень, к Алине, пока начальство и техники спорили о технических деталях съемки. Он был доволен. Его расчет на «шок от нового» сработал идеально. Он принес в этот мир технологии и взгляды будущего, но упаковал их в искренность сорок пятого года.
— Мы это сделали, Аля, — прошептал он ей на ухо.
— Нет, Володя, — она прижалась к его плечу, глядя на суету в зале. — Мы только начали. Ты видел их лица? Они ведь напуганы. Они напуганы тем, что красота может быть такой сильной.
Володя посмотрел на экран, который теперь казался ему окном в новый мир. Он знал, что впереди еще много трудных дней, но этот утренний триумф в малом зале «Мосфильма» навсегда останется в его памяти как точка невозврата. Режиссер Владимир Леманский официально родился. И его голос теперь заставит звучать всю страну.
Когда тяжелая дверь малого зала закрылась за представителями Комитета, в помещении воцарилась совсем иная тишина — не гнетущая, а звенящая, как после удара в огромный бронзовый колокол. Борис Петрович всё еще стоял у экрана, тяжело опершись руками о спинку кресла. Он медленно повернул голову к Володе.
— Ну, Леманский… — выдохнул директор, и в его голосе смешались гнев, восторг и какая-то детская растерянность. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас не просто кино снял? Ты нам всем приговор подписал. Как мы теперь будем старые агитки смотреть, когда у тебя тут люди в кадре дышат так, что в зале сквозняк чувствуется?
Володя вышел из тени, его походка была легкой, пружинистой. Он чувствовал, как внутри него всё поет.
— Это только начало, Борис Петрович, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Это был всего лишь вход в город. Настоящая музыка начнется завтра. На стройке.
Ковалёв подошел к Володе и, не говоря ни слова, крепко пожал ему руку. Его ладонь была сухой и горячей. Оператор посмотрел на Володю так, будто видел его впервые.
— Мастер, — негромко произнес он. — Я ведь до конца не верил. Думал — баловство, западные фокусы. А когда увидел, как Сашка на патруль смотрит… Там ведь вся наша жизнь, Володя. Вся, как она есть.
Лёха, сияя, как начищенный чайник, уже возился с бобинами.
— Ребята, вы бы слышали, как звук лег! — возбужденно затараторил он. — Там, где трамвай на повороте взвизгнул, — это же чистая нота «си» второй октавы! Илья Маркович, вы гений! Как вы это предсказали?
Гольцман, сидевший в углу, лишь прикрыл глаза. Его длинные пальцы мелко дрожали на коленях.
— Я ничего не предсказывал, Алексей, — проговорил композитор. — Я просто услышал то, что Владимир Игоревич увидел. Это редкое созвучие. Редкое и опасное.
Борис Петрович подошел к группе, его лицо снова стало деловым, директорским.
— Так, — отрезал он. — Завтра в шесть утра выезд на объект «Семь». Это за Калужской заставой, там жилой дом восстанавливают. Громов, сценарий готов?
— Всё здесь, Борис Петрович, — Громов похлопал по пухлой папке. — Ритм прописан до каждой заклепки.
— Леманский, — директор посмотрел Володе прямо в глаза. — Пленку я распорядился выдать из спецхрана. Но помни: за каждый метр спрошу. Если на стройке «смажешь» — Комитет мне не простит этой слабости. Иди. Отдыхай. Хотя какое там…
Выйдя из здания студии, Володя на мгновение остановился на ступенях. Сентябрьское солнце уже перевалило за полдень, заливая двор «Мосфильма» густым, медовым светом. Мимо пробегали рабочие, тащили фанерные декорации, где-то за углом репетировал духовой оркестр.
— Поедем к нам? — тихо спросила Алина, беря его под руку. — Мама, наверное, места себе не находит.
— Поедем, Аля. Только сначала — на стройку. Я хочу увидеть свет там, на месте. Пока солнце не село.
Они поехали на объект на дребезжащем трамвае. Москва за окном была огромной, шумной и невероятно живой. Когда они добрались до Калужской заставы, перед ними выросла громада строящегося дома. Огромные леса, похожие на скелет неведомого чудовища, опутывали фасад. Слышался мерный стук молотков, визг пил и гортанные выкрики рабочих.
Володя стоял у подножия стройки, задрав голову. В его глазах отражались леса и бегущие по небу облака.
— Ты видишь это, Аля? — спросил он, и в его голосе зазвучал тот самый азарт, который пугал и восхищал окружающих.
— Что именно, Володя? — она прищурилась от солнца.
— Ритм. Посмотри, как они передают кирпич. Один, два, поворот… Один, два, поворот… Это же чистый танец. А там, наверху, сварка… Эти искры — они должны падать под скрипки.
Он начал быстро расхаживать по площадке, размечая в воздухе невидимые кадры. Алина достала блокнот и начала быстро набрасывать композицию. Она уже знала: сейчас в его голове рождается не просто сцена, а сердце фильма.
— Нам нужно сто человек массовки, — говорил Володя, не обращая внимания на любопытные взгляды рабочих. — Но не просто людей. Мне нужны те, кто умеет работать. Сашка будет здесь, на лесах. Он будет петь о том, как город растет под его руками. И звук… Лёха должен поставить микрофоны прямо у бетономешалки. Этот гул — это наш бас.
К ним подошел прораб — суровый мужчина в засаленной кепке и с карандашом за ухом.
— Вы из кино? — спросил он, подозрительно оглядывая Володю. — Борис Петрович звонил. Сказал — мешать будете. У меня план, товарищи, у меня люди по две смены стоят.
Володя остановился и посмотрел на прораба. В его взгляде не было превосходства, только глубокое, мужское уважение.