Сим Симович – Лаосский Гамбит (страница 38)

Медная трубка, уложенная в выдолбленную пальмовую колоду, исправно охлаждалась проточной ледяной водой. Над самодельным корытом уже поднимался легкий, дразнящий парок.

Внезапно бамбук глухо, утробно крякнул. Снарядная гильза мелко задрожала, а внутри змеевика послышалось отчетливое, многообещающее шипение.

Оба диверсанта замерли. Здоровенные мужики, способные голыми руками свернуть шею леопарду, сейчас с трепетом уставились на носик аппарата.

Секунда. Другая.

На срезе металла набухла, задрожала и медленно сорвалась вниз тяжелая капля. Она с нежным звоном ударилась о дно алюминиевой кружки. За ней вторая, третья. И вот уже тонкая, но настырная струйка побежала в тару, наполняя ущелье резким, сшибающим с ног ароматом.

— Пошла, родимая… — благоговейно выдохнул пулеметчик, и на его суровом лице расцвела широкая улыбка. — Как слеза комсомолки. Чистая и крепкая.

Кабыздох сглотнул слюну и жадно потянул ручищи к кружке, но Скобарь жестко отбил попытку захвата.

— Куда грабли тянешь? Первак — это яд! — рявкнул Иван Михайлович. — Голимый ацетон. Пить такое — себя не уважать, только печень сажать.

Богатырь перехватил кружку, в которой плескалось граммов пятьдесят жидкости, и лихо плеснул ее прямо в костер.

Взрыв! Пламя мгновенно взревело, полыхнув ослепительным сине-голубым шаром без единого следа дыма. Жар упругой волной ударил бойцам в лица.

— Мать честная! — штурмовик восхищенно хлопнул себя по коленям. — Горит как порох! Фридрих Ницше рыдал бы от зависти, глядя на такую мощь! Ваня, ты не пулеметчик, ты сверхчеловек с гаечным ключом!

Скобарь довольно крякнул, подставляя под струю пустую армейскую флягу.

— Тут, брат Яник, не сверхчеловеком быть надо, а физику процессов понимать. Аппарат работает как часы.

Неслышным шагом, раздвигая ветки, к винокурам вышел старший лейтенант Хмельницкий. Командир с удовольствием втянул носом насыщенный спиртовыми парами воздух, и его губы тронула веселая усмешка.

— Смотрю, подпольный цех уже план перевыполняет? — негромко поинтересовался офицер, оглядывая самодельную, но исправно работающую установку.

— Выжимаем из джунглей живую воду, командир! — бодро доложил Кабыздох. — Первые капли уже пошли в тару!

Скобарь приподнялся, вытирая руки о штаны.

— Вышли на рабочую мощность, товарищ старший лейтенант. К вечеру выдадим литра три чистого продукта. Градусов семьдесят, не меньше. Янки от такого выхлопа сразу в кому впадут, а нашим — в самый раз, заразу тропическую гонять.

— Добро, — кивнул инструктор, доставая трофейную зажигалку и машинально крутя ее в пальцах. — Пилюле сразу отлейте литр, а то он там скальпели точит и обещает всех спиртом изнутри дезинфицировать.

— Сделаем, шеф, медицина — святое! — заверил штурмовик. — А остальное куда? Дегустацию устроим?

Хмельницкий захлопнул «Zippo» с резким металлическим стуком.

— Остальное — в общак. Выдавать буду строго по граммам и только по праздникам. И зарубите себе на носу, химики: теперь это наша главная валюта. Когда начнем с местными партизанами дела вести, этот ваш эликсир откроет нам двери лучше любой взрывчатки.

Офицер растворился в зарослях так же незаметно, как и появился. А у ручья, под мерное журчание воды и тихое шипение змеевика, продолжилось таинство. Первая партия армейского жидкого золота наполняла флягу, обещая измученным бойцам хоть каплю тепла в самом сердце чужой войны.

Лес оглашался ритмичным, глухим стуком, словно в глубине лаосских джунглей завелся гигантский механический дятел.

Иван Михайлович Скобарь, обнаженный по пояс, методично всаживал заточенную малую саперную лопатку в ствол могучего дерева. Лезвие МПЛ-50 со свистом рассекало влажный воздух и с хрустом вгрызалось в плотную, удивительно тяжелую древесину. На землю летели щепки густого, насыщенного бордового цвета.

— Ты посмотри, какая текстура, — крякнул пулеметчик, утирая пот с широкого лба. Он провел мозолистым пальцем по свежему срезу. — Это ж самое настоящее красное дерево. Буржуи за такой массив бешеные тыщи отваливают, мебель из него полируют, в кабинетах ставят. А мы из него баню рубим.

— Исключительно правильный классовый подход! — жизнерадостно отозвался Ян Генрихович Кабыздох.

Штурмовик орудовал трофейным мачете, лихо обрубая ветки с уже поваленного ствола. Мышцы на его спине перекатывались под кожей, блестящей от испарины.

— Красное дерево — для Красной армии! Как говорил Карл Маркс: «Практика — критерий истины». А наша практика требует немедленной санитарной обработки личного состава. Мы же после этой базы ЦРУ воняем так, что нас любой патруль по запаху гари за три километра вычислит.

Арнольд Арчибальдович, сменив саперный щуп на топор, аккуратно подгонял бревна друг к другу. Даже эту сугубо плотницкую работу инженер выполнял с какой-то аристократической грацией, вымеряя углы на глаз с точностью до миллиметра.

— Вынужден согласиться с нашим тевтонским другом, — подал голос Смолянинов, стряхивая красную стружку с рукава тельняшки. — Гигиена в тропиках — залог выживания. К тому же, парилка из махагони — это такой декаданс, который лэнглийским джентльменам даже во сне не снился.

К полудню на берегу ледяного ручья вырос приземистый, плотно сбитый сруб. Щели между бревнами Скобарь щедро забил мхом и замазал той самой неподатливой серой глиной. Крышу соорудили из широких, как одеяла, банановых листьев, уложив их в несколько слоев.

Внутри, прямо на земляном полу, сложили очаг из массивных, обкатанных водой валунов. Огонь под ними развели еще пару часов назад, и теперь камни раскалились так, что в тесном помещении дрожал воздух.

Прапорщик Пилюля лично проинспектировал объект. Санинструктор придирчиво осмотрел кладку, потрогал раскаленные камни и удовлетворенно кивнул.

— Годится. Термическая обработка организмов объявляется открытой, — постановил эскулап, сгружая у входа охапку странных, разлапистых веток. — Вот, держите. Дубняк с березами тут не растет, так что наломал местного папоротника вперемешку с каким-то эвкалиптом. Запах термоядерный, легкие прочищает на ура.

Первая смена шагнула в парную. Хмельницкий, Скобарь, Кабыздох и Рябов скинули грязные штаны и тяжело опустились на свежеструганые лавки. Дерево мгновенно отдало приятным, терпким ароматом смолы.

— Ну, с богом, — пробасил Иван Михайлович.

Богатырь зачерпнул из трофейного котелка воду и щедро плеснул на раскаленные валуны.

Камни недовольно зашипели. Густой, обжигающий пар мгновенно заполнил сруб, ударив по ушам и заставив бойцов инстинктивно пригнуться. Температура прыгнула до таких значений, что дышать стало тяжело, воздух обжигал ноздри.

— Маловато будет! — рявкнул Кабыздох сквозь зубы. — Давай еще, Ваня! Поддай жару, чтоб американская копоть из пор сама повыпрыгивала!

Пулеметчик плеснул еще ковшик. А затем, хитро прищурившись, достал свою заветную флягу с первым дистиллятом и капнул буквально несколько капель прямо на камни.

Парную мгновенно заволокло запахом свежеиспеченного хлеба, спирта и пряных тропических фруктов.

— Ох, хорошо пошла! — выдохнул сержант Рябов, растирая красное, распаренное лицо. Радист, самый молодой в группе, с непривычки крякал, но держался стойко.

Хмельницкий взял в руки веник из папоротника, плеснул на него кипятком для мягкости и с оттягом опустил себе на плечи. Резкие, хлесткие удары эхом заметались в тесном срубе. Командир бил себя не жалея, выколачивая из тела усталость последних суток, напряжение смертельного боя и липкий страх, который каждый из них прятал глубоко внутри.

— Ваня, бей! — заорал штурмовик, поворачиваясь к Скобарю широченной спиной. — Как буржуазию в семнадцатом! Без пощады!

Пулеметчик перехватил два эвкалиптовых веника и обрушил на товарища настоящую зеленую бурю. Листья со свистом рассекали пар, оставляя на красной коже яркие следы. Кабыздох лишь радостно ревел, заглушая шипение камней. С каждым ударом с них сходила черная сажа, смывалась кровь — чужая и своя, уходила свинцовая тяжесть марш-броска.

Снаружи, метрах в десяти от бани, стоял капитан Нгуен. Вьетнамский партизан, застыв как изваяние, завороженно наблюдал за происходящим.

Из щелей странного деревянного домика валил густой пар. Оттуда доносились глухие удары, дикое шипение, утробный рык и радостные крики. Для командира, привыкшего к тихой, скрытной войне в джунглях, это зрелище ломало все шаблоны.

«Они построили камеру пыток и добровольно в нее залезли», — с мистическим ужасом думал Нгуен, прислушиваясь к хлестким звукам. — «Они варят себя заживо и бьют друг друга ветками. Эти северные люди точно не из плоти и крови. Это духи мщения, питающиеся огнем».

Когда дверь сруба с треском распахнулась, вьетнамец инстинктивно отшатнулся.

Из клубов белого пара, словно демоны из преисподней, вывалились четверо. Их кожа была пугающе красного, вареного цвета. От исполинских фигур исходил нестерпимый жар.

Не сбавляя шага, не издавая ни звука, русские диверсанты с разбегу рухнули в ледяную воду горного ручья.

Вода забурлила, принимая в себя раскаленные тела. Спустя пару секунд Хмельницкий вынырнул на поверхность. Офицер фыркнул, отбрасывая со лба мокрые волосы. Его лицо, до этого жесткое и замкнутое, сейчас светилось какой-то первобытной, звериной радостью.

— Заново родились, славяне! — рязанец ударил ладонью по воде, поднимая фонтан брызг.