Сим Симович – Крид: И боги падут (страница 34)

— Виктор, друг мой, ты понимаешь, что просишь? Ты хочешь оставить свой пост, свои обязанности перед империей, чтобы снова сражаться с богами?

Крид кивнул.

— Я понимаю, мой султан. Но если мы не остановим богов сейчас, не будет ни империи, ни мира, который мы знаем.

Чандарлы-паша погладил бороду, задумчиво глядя на Крида.

— «Akıl akıldan üstündür», — сказал он. — Один ум хорош, а два лучше. Возможно, есть способ помочь тебе в твоей миссии и одновременно защитить интересы империи.

Виктор вопросительно посмотрел на визиря.

— Что ты предлагаешь, паша?

— Мы можем объявить, что отправляем тебя с секретной дипломатической миссией, — сказал Чандарлы-паша. — Это даст тебе свободу действий и при этом сохранит твою связь с империей.

Султан Мехмед кивнул, соглашаясь с предложением визиря.

— Это мудрое решение. Но помни, Виктор, «Emanete hıyanet olmaz». Нельзя предавать доверие. Мы рассчитываем, что ты вернешься к нам, когда твоя миссия будет выполнена.

Крид почувствовал, как волна благодарности захлестнула его.

— Спасибо, мой султан, паша. Я не подведу вас.

— «Yolun açık olsun», — сказал Чандарлы-паша. — Пусть твой путь будет открыт. Но помни, Виктор, «Dost kara günde belli olur». Друг познаётся в беде!

Визирь загадочно улыбнулся, и его глаза на какую-то долю секунды сверкнули шартрезом.

Солнце, ослепительно-белое, отражалось в голубых глазах Крида. Его белокурые волосы, словно выточенные из солнечного света, развевались на ветру. Он стоял на краю обрыва, вглядываясь в безбрежную синеву Эгейского моря. Красота природы не находила отклика в его душе, заполненной тяжёлым предчувствием. Он ждал. Ждал Кратоса.

Спустя несколько часов, из зарослей дикого мирта, вышел Кратос. Он был моложе, чем Крид помнил его с рассказов, но в его глазах плескалась та же ненависть, тот же неукротимый огонь мести. Рядом с ним, словно тень, шёл огромный волк с шерстью цвета угольной пыли и глазами, сверкающими агатовым блеском. За ними следовали другие — юные, но уже опытные в смертоубийстве, дети богов, с кинжалами и мечами, пропитанными темной магией.

Кратос остановился на некотором расстоянии, его лицо оставалось непроницаемым. В руке он держал яблоко. Яблоко Эриды.

— Крид, — голос Кратоса прозвучал низко, словно рокот приближающегося шторма. — Мы долго ждали этой встречи.

Крид не ответил, его взгляд был прикован к яблоку. Он чувствовал, что-то не так. Воздух вокруг гудел от невидимой энергии, от предвкушения смертельной схватки.

Кратос с видимым удовольствием откусил от яблока. Хруст был громким, резким, подчёркивающим наступившую тишину. Он жевал неторопливо, наслаждаясь моментом, наслаждаясь удивлением в глазах Крида.

— Подделка, — пробормотал Кратос, выплюнув огрызок на пыльную землю. — Но достаточно убедительная, чтобы заманить тебя в ловушку. Ты убил моего отца, Крид. И теперь ты заплатишь за это.

В этот момент, дети богов бросились на Крида. Мечи взвились, кинжалы сверкнули, пронзая воздух. Крид парировал удары, его движения были быстрыми, точными, словно вспышки молнии. Но их было слишком много.

Внезапно, из Крида хлынула темная энергия, окутывая его, превращая его в существо из тьмы и света. Его глаза засияли ледяным голубым светом, его волосы встали дыбом, словно охваченные пламенем. Это была сила, запретная, ужасающая, сила, которой он сам не до конца владел.

Первого ребенка бога поразила тёмная молния — не просто удар, а проклятие, которое прожгло его плоть, душу, испепелило до основания. Остальные остановились, охваченные ужасом, перед неконтролируемой мощью Крида.

Следом, с той же ужасающей быстротой, Крид уничтожал одного за другим. Проклятия обрушивались на них, превращая в пепел, в тлен, в ничто. Это не была битва, это было истребление. Это была резня, развязанная неудержимой силой, пропитанной отчаянием и гневом.

Кратос, наблюдавший за происходящим с растущим ужасом, попытался вмешаться. Он бросился на Крида, но был остановлен тем же молниеносным проклятием, которое сразило остальных. Его тело, прежде полное жизни и энергии, превратилось в бесформенную массу пепла. Волк, его верный спутник, завыл и исчез, исчезнув в тумане, окутавшем поле боя.

Когда пыль осела, Крид стоял один, окруженный трупами. Его белокурые волосы были растрёпаны, его одежда изорвана, но его глаза оставались холодными, безжизненными. Он не чувствовал победы, он чувствовал только пустоту, глубокую, пожирающую его изнутри. Он убил их всех. И это была не месть, а ужасающая, неизбежная необходимость.

Он опустился на колени, его взгляд зацепился за огрызок яблока Эриды, лежащий на земле. Это был символ, символ его собственного падения, его погружения во тьму снова. Он уничтожил своих врагов, но в этом уничтожении он уничтожил и часть себя. Он стоял на опустошённом поле битвы, один, с тяжёлым бременем на своей совести. Ветер проносился над мёртвыми, словно прощальный плач. Крид остался один, охваченный холодной пустотой победы. Победы, которая стала его проклятьем. Вновь.

Стамбул встретил Крида густым туманом, сжимающим горло, словно объятия смерти. Уставший, измученный, он пробирался по мокрым, скользким улицам, каждый шаг отдаваясь тупой болью в ногах. Город, обычно живой и шумный, казался сегодня мрачным и безжизненным, отражая состояние его души. Парижские бульвары, шумные таверны, даже бескрайние поля сражений казались ему лучше, чем эти холодные, влажные улицы.

Возвращение в Стамбул было неизбежно. Халиль-паша, визирь Султана, ждал его. Не просто ждал, а терпеливо ткал свои сложные интриги, запутанные, как лабиринты Топкапы.

Дворец Топкапы встретил Крида своим вечным великолепием, но сегодня это великолепие казалось лишь маской, прикрывающей гниль и разложение. Крид шёл по длинным коридорам, каждый шаг отдаваясь глухим эхом в его уставшей душе. Он чувствовал на себе взгляды придворных, полные любопытства, ненависти, или просто равнодушия. Ему было равнодушно.

В зале для аудиенций его ждал Халиль-паша. Он сидел, окруженный горшками с цветущими орхидеями, его лицо было спокойно, но в его глазах танцевали змейки интриг. Он был одет в нарядный халат, украшенный золотой вышивкой, но Криду казалось, что это лишь маска, прикрывающая его истинную сущность.

— Рад видеть вас, Крид, — проговорил Халиль-паша, его голос был мягким, мелодиичным, но в нем скрывалась стальная твердость. — Ваша поездка была успешной?

Крид устало вздохнул. Он не хотел обманывать визиря, но и рассказывать ему о своей резне на утесе тоже не желал. Это была та часть его жизни, которую он хотел забыть.

— Успешной, — пробормотал он, кивая головой, словно болванчик. — Очень успешной.

Халиль-паша наблюдал за ним с интересом. Он заметил усталость в глазах Крида, чувство пустоты, которое поглощало его всю до кончиков пальцев. Он понимал, что Крид скрывает что-то. Но он не торопился. Он был мастером ожидания, мастером интриг. Он знал, что правда сама раскроется.

Он заговорил о политике, о войнах, о союзах и предательствах, его слова плелись в сложную сеть интриг, где каждая фраза имела скрытый смысл. Он рассказывал о движениях войск, о соперничестве между разными племенами, о тайных сговорах и подковерных играх.

Крид не слушал. Он кивал головой, повторяя фразу «да, господин визирь», иногда добавляя «угу» или «конечно». Он был в своём мире, в мире своих воспоминаний, мире смерти и уничтожения. Он видел лица убитых детей богов, видел их пустые глаза, чувствовал тяжесть своих проклятий, что разрывали их плоть и души.

Халиль-паша замолчал, наблюдая за Кридом. Он понял, что Крид не в состоянии воспринимать информацию. Он был сломан, измучен, устал от всего. Он больше не был тем эффективным инструментом, которым был раньше.

— Крид, — сказал Халиль-паша тихим голосом. — Вам нужен отдых. Вам нужно забыть о всех этих делах.

Крид молчал. Он не знал, как забыть. Он знал, что он не сможет забыть никогда. Он носил это в себе, как тяжелый камень, который тонул его душу.

Халиль-паша указал на дверь. — Идите, отдыхайте. Когда будет нужна ваша помощь, я вас позову.

Крид покинул зал, оставляя за собой только глухое эхо своих шагов. Он шёпотом просил у стен Стамбула забвение, но эти старые камни только молчали, храня в себе тайны стольких ушедших поколений, среди которых теперь был и он — сломленный воин, оставшийся один на опустошённом поле своей личной войны. Его путь продолжался, но цель стала снова неясной, а в сердце осталась только пустота. Пыль Стамбула оседала на его плечах, напоминая о том, сколько ещё пыли ему предстоит проглотить до конца его долгой, тяжелой жизни.

Стамбул за окном тонул в ночной тьме. Только бледные лучи месяца пробивались сквозь решётчатые окна покои Крида, рисуя причудливые узоры на стене. Крид сидел за столом, окруженный горками документов, его голова опущена, плечи опущены. Усталость сдавливала его грудь, как железные обручи. Не только физическая усталость, но и душевная, та, что проникала в костный мозг, отравляя каждую клеточку его бытия. Война в его душе была гораздо страшнее любой войны на полях сражений.

Тихий скрип двери вырвал его из задумчивости. В покои вошёл Доган ага, глава янычар, фигура могучая и угрожающая, словно статуя, высеченная из тёмного мрамора. Его лицо было строгим, непроницаемым, его глаза, сверкающие в полумраке, будто пронзали Крида насквозь. За ним следовали два янычара, их руки были положены на сабли, готовность к бою чувствовалась в каждом их движении.