Сим Симович – Для тебя бессмертный (страница 4)

Он сбрасывает старый плащ на землю. Холодный воздух касается кожи, покрытой шрамами. Стоящие рядом рекруты отшатываются, увидев руны и рубцы на торсе. Шепот бежит по рядам: «Варвар… Язычник… Убийца».

Виктор натягивает гамбезон. Ткань трещит в плечах, но выдерживает. Рукава коротки, едва доходят до локтей, но грудь закрыта. Теснота привычна. Словно вторая кожа, которая всегда немного мала.

— Оружие! — рявкает интендант.

На прилавок падает фальшион. Тяжелый тесак с широким лезвием, расширяющимся к концу. Грубая работа, дешевое железо. Рукоять обмотана кожей.

Виктор берет оружие. Баланс смещен к острию. Рубящий удар будет страшным. Колоть им нельзя. Только рубить. Как мясо.

Пальцы сжимают рукоять. Кожа скрипит. Рука вспоминает тяжесть стали мгновенно. Мышечная память, древняя, как сами кости.

— Следующий!

Виктор отходит в сторону. У стены, под навесом, стоят котлы. Полевая кухня.

Он подходит к раздатчику. Тот, не глядя, плескает в деревянную миску черпак похлебки. Густая жижа, кусок жирного мяса, хлебная корка.

Виктор садится прямо на землю, у стены собора. Рядом — другие солдаты. Кто-то точит нож, кто-то играет в кости, кто-то молится.

Он ест.

Быстро. Механически. Ложка не нужна. Он пьет через край, вылавливая куски мяса пальцами. Вкус не важен. Важны калории. Энергия. Тело впитывает еду, как сухая губка воду. Желудок перестает болеть, наливаясь тяжестью.

Вокруг шум. Громкие разговоры о походе, о сарацинском золоте, о бабах в далеких землях.

— Слышал, у них бабы в шелках ходят, а под шелком — ничего, — гогочет рыжий парень с рябым лицом, сидящий рядом. — И кожа как молоко с медом.

— Ага, только евнухи с кривыми саблями тебе яйца отрежут раньше, чем ты подойдешь, — отвечает другой, постарше.

Смех.

Виктор не смеется. Он доедает хлеб, собирая крошки с ладони. Глаза смотрят поверх голов, на серые стены Йорка.

Он внутри. Он часть стаи. Теперь есть цель. Идти на восток. Убивать тех, на кого укажут. Получать еду.

Просто. Понятно.

Рядом садится кто-то мелкий. Тень падает на сапоги (которых у Виктора пока нет, босые ноги в грязи).

— Эй, здоровяк, — голос тонкий, быстрый. — Ты ту монету… серебро сержанта… спрячь лучше. Тут крыс много.

Виктор медленно поворачивает голову.

Рядом сидит паренек. Тощий, жилистый. Лицо острое, нос дергается, как у грызуна. Глаза бегают. Руки постоянно в движении — теребят край рубахи, крутят какую-то щепку.

— Я Жан, — парень шмыгает носом. — Но зовут Крысой. Не обижаюсь. Полезно быть крысой, когда коты дерутся.

Виктор смотрит на него. Сканирует. Угрозы нет. Слабость. Хитрость. Страх.

— Сапоги бы тебе, — продолжает Жан, кивая на ноги гиганта. — У меня есть… на примете. Один тут помер от лихорадки утром. Размер как раз на медведя. Покажу? За долю малую.

Виктор молчит секунду. Затем кивает. Один раз.

— Веди.

Жан расплывается в щербатой улыбке.

— Сработаемся, здоровяк. Ты большой, я быстрый. В Святой Земле такие нужны. Там жарко, говорят. И демоны водятся.

Виктор встает. Гамбезон натягивается на плечах. Он смотрит на Жана сверху вниз.

— Демоны везде, — произносит он тихо.

И они идут в глубь лагеря, туда, где пахнет болезнью и где можно найти обувь мертвеца. Йорк накрывает ночь, но огни костров только разгораются, освещая путь на войну.

Казарма — это не дом. Это брюхо больного зверя, набитое телами.

Длинный деревянный барак, реквизированный склад шерсти. Окна заколочены досками, щели заткнуты соломой, но сквозняк все равно гуляет по полу, шевеля пыль. Воздух здесь можно резать ножом. Он густой, теплый и вонючий. Смесь запахов сохнущих портянок, немытых пахов, прокисшего эля и дешевого табака.

Вдоль стен — нары, сбитые из грубых досок. На них, вповалку, лежат люди. Кто-то спит, издавая булькающие звуки. Кто-то стонет во сне, переживая прошлые или будущие битвы. Кто-то просто лежит, глядя в темноту потолка, где копошатся пауки.

Виктор сидит в углу.

Под ним — охапка гнилой соломы, кишащая насекомыми. Вши. Блохи. Мелкие, жадные твари, чувствующие свежую кровь. Они ползают под гамбезоном, кусают кожу, оставляя зудящие волдыри. Обычный человек уже изодрал бы себя в кровь ногтями.

Виктор не шевелится.

Абсолютная статика. Руки лежат на коленях, расслабленные и тяжелые, как кузнечные молоты. Дыхание едва заметно. Он не чешется. Нервная система регистрирует укусы — короткие вспышки раздражения — но мозг блокирует рефлекс. Зверь в засаде не отвлекается на москитов.

В центре барака, вокруг перевернутой бочки, горит сальная свеча. Желтый, дрожащий огонек выхватывает из полумрака лица. Круг игроков.

Кости стучат по днищу бочки. Сухой, резкий звук. Клац-клац.

— Шесть и пять! — визгливый голос. Жан «Крыса». — Плати, лысый! Святой Петр сегодня играет моей рукой!

Сидящий напротив — здоровенный детина с рябым лицом и бычьей шеей — сплевывает на пол. Слюна густая, коричневая.

— Ты мухлюешь, ублюдок, — рычит Рябой. — У тебя кости с наливом. Я видел, как ты их крутил.

— Обижаешь! — Жан прижимает руки к груди, звеня амулетами на шее. — Чистая удача! Божий промысел! Спроси кого хочешь!

Рябой тянется через бочку. Его рука, широкая и грязная, хватает Жана за воротник. Ткань трещит. Жан пищит, дрыгая ногами, но вырваться не может.

— Верни монеты, крысеныш, или я выдавлю тебе глаза и заставлю их сожрать.

Вокруг смеются. Никто не вмешивается. Драка — это развлечение. Скука в казарме страшнее смерти, и любая кровь веселит.

Виктор в углу медленно поворачивает голову.

Хруст.

Звук позвонков перекрывает гомон. Смех стихает. Один за другим солдаты поворачиваются к темному углу. Свеча едва добивает туда светом, выхватывая лишь бледное пятно лица и ледяной блеск глаз.

Виктор смотрит на Рябого. Не моргает. Не хмурится. Взгляд пустой, сканирующий. Он смотрит не в глаза, а на точку на горле, чуть выше кадыка. Туда, куда входит палец, чтобы сломать хрящ.

Рябой чувствует этот взгляд. Кожа на затылке холодеет. Хватка на воротнике Жана ослабевает. Животный инстинкт, древний страх перед хищником, шепчет: «Не трогай».

— Черт с тобой, — бурчит Рябой, отталкивая Жана. — Подавись. Но в следующий раз буду следить за твоими пальцами, мелкая дрянь.

Жан падает на солому, поправляя одежду. Его глаза быстро стреляют в сторону темного угла. Кивок. Едва заметный, благодарный.

Виктор отворачивается. Интерес потерян. Угроза миновала. Статика возвращается.

Утро приходит не с солнцем, а с пинком.

Дверь барака распахивается ударом ноги. Сержант Бертран стоит в проеме, силуэт на фоне серого, дождливого неба. В руках — палка.

— Подъем, мясо! — рев сержанта будит лучше трубы. — Хватит пердеть в солому! Король не платит за сон!

Солдаты вскакивают, сонные, злые, чешущиеся. Суматоха. Поиск сапог, ругань, толчки.

Виктор встает плавно. Он уже одет. Он не раздевался. Гамбезон стал частью тела. На ногах — сапоги, добытые Жаном. Старые, с чужой ноги, но крепкие.

Бертран идет вдоль строя, тыкая палкой в грудь солдатам.

— Ты — к пикинерам. Ты — на кухню, картошку чистить, рожа слишком тупая для меча. Ты… — палка упирается в грудь Виктора.

Сержант поднимает голову. Ему приходится задирать ее высоко. Виктор смотрит вниз, бесстрастно.