Сим Симович – Для тебя бессмертный III (страница 18)

Далматинские морские разбойники намертво перерезали торговые пути, безжалостно топя купеческие суда прямо на выходе из спасительной лагуны. Наемные германские отряды дотла сожгли богатые житницы на твердой земле. Арсенал лежал в черных, непрестанно дымящихся руинах. Накопленное веками золото стремительно потеряло всякую цену, ибо купить съестное стало попросту негде.

Костлявая рука голода намертво сжала дряблое горло Светлейшей.

Узкие кривые улочки наполнились жутким, тошнотворным смрадом разлагающихся тел. Мертвецов попросту некому было хоронить, окоченевшие трупы сбрасывали прямо в гниющие, зацветшие каналы. Исхудавшие до выпирающих костей горожане бесцельно бродили серыми тенями, безумными впалыми глазами выискивая обглоданные рыбьи кости, гнилую капусту или дохлых крыс.

На просторной мощеной площади перед главным собором Святого Марка собралась огромная, яростно ревущая от голодной боли толпа. Ремесленники, портовые грузчики, изможденные ткачи и стеклодувы. Лица почернели от копоти и горя, губы потрескались в кровь. В мозолистых руках крепко сжимались плотницкие топоры, тяжелые кузнечные кувалды, заржавевшие корабельные тесаки и просто массивные булыжники, с корнем вывороченные из древней мостовой.

В бурлящей гуще народа искусно и незаметно работали верные лазутчики. Одетые в такие же грязные, смердящие лохмотья, неприметные посланцы Вероны яростно разжигали пламя лютого бунта, умело направляя звериную, слепую злобу толпы в нужное, гибельное русло.

— Дож прячет белую муку в глубоких дворцовых подвалах! — истошно надрывался хриплый голос из самой середины людского моря. — Знатные патриции жрут жареное мясо, покуда грудные дети дохнут на грязных камнях! Совет Десяти продал славный город дьяволу за звонкую монету!

Ослепленная невыносимыми муками чернь взревела, подобно исполинскому раненому чудовищу. Тысячи пересохших глоток слились в единый, страшный, бьющий по ушам вопль, требующий немедленного, кровавого возмездия.

Вперед полетел тяжелый булыжник, с веселым звоном разбив красивый цветной витраж Палаццо Дукале. За первым камнем последовал второй, десятый, сотый.

Дворцовая стража, измученная скудным прогорклым пайком и долгой невыплатой законного жалования, откровенно дрогнула. Выставленные вперед длинные пики бессильно опустились. Закованные в железо воины трусливо попятились к резным мраморным вратам, панически страшась быть заживо разорванными на мелкие куски обезумевшим людским морем.

— На приступ! Смерть зажравшимся псам! — заорал верный запевала, первым безрассудно бросаясь к широким мраморным ступеням.

Толпа неудержимым, всесокрушающим потоком хлынула вперед. Кованые ворота жалобно затрещали под градом пудовых ударов кувалд и топоров. Крепкое вековое дерево поддалось с оглушительным, радостным треском. Мятежники дикой ордой ворвались во внутренний двор великолепного дворца, играючи сметая жидкую цепь сломленной охраны.

Густая кровь обильно полилась по белоснежным мраморным ступеням. Завязалась короткая, отвратительная, безжалостная резня. Голодные, доведенные до скотского состояния смерды рвали закованных в латы солдат голыми руками, выкалывая глаза кривыми гвоздями и перегрызая беззащитные глотки крепкими зубами.

Шаг по разоренным, щедро залитым свежей кровью дворцовым залам не замедлялся. Вокруг смыкалось кольцо тяжеловооруженной личной гвардии. Забрала угрожающе опущены. Широкие мечи обнажены и жаждут новой жатвы. Бунтующая толпа в благоговейном, животном ужасе расступалась перед закованными в темную сталь великанами, нутром признавая истинную, первобытную силу, пришедшую править этим миром.

Изящные древние статуи разбиты в мелкие дребезги. Бесценные шелковые гобелены сорваны со стен и безжалостно втоптаны в кровавую грязь. Резные сундуки с казной грубо взломаны. Смерды жадно пожирали найденные скудные припасы прямо на заплеванном полу, давясь сырым соленым мясом и заплесневелыми сухими лепешками, заливая луженые глотки дорогим вином из разграбленных подвалов патрициев.

Взгляд холодно, оцениюще скользил по творящемуся первозданному хаосу. Расставленный капкан захлопнулся безупречно, без малейшего изъяна. Великий город с упоением пожирал сам себя, избавляя веронские войска от необходимости штурмовать неприступные стены и лить собственную кровь.

Из дальних, богато украшенных золотом покоев донесся истошный, нечеловеческий, полный предсмертной муки вопль.

Ускорил шаг. Могучим пинком кованого сапога распахнул тяжелые дубовые створки зала Большого Совета.

Великолепное помещение превратилось в гнусную бойню. Знатные патриции в изорванных, испачканных нечистотами бархатных одеждах болтались в пеньковых петлях, наспех перекинутых через массивные бронзовые люстры. Седых сенаторов с улюлюканьем забивали насмерть тяжелыми серебряными подсвечниками и дубовыми ножками изломанных кресел.

В самом центре огромного зала, вплотную прижатый к расписной стене обезумевшей от запаха крови чернью, стоял седой правитель Светлейшей. Роскошная парчовая мантия порвана в жалкие клочья. Золотая шапка дожа сиротливо валялась в углу, безнадежно растоптанная грязными башмаками портовых грузчиков. По бледному, перекошенному от животного ужаса лицу ручьями текли горькие слезы вперемешку с густой кровью из глубоко рассеченного лба.

Старик судорожно сжимал в трясущихся старческих руках драгоценный кинжал с рубином в рукояти, тщетно пытаясь отогнать неумолимо наступающую толпу.

— Пощады! — хрипел правитель, надрывая сорванный голос. — Отдам ключи от тайной казны! Золото, жемчуга, византийский шелк! Берите всё, неразумные! Оставьте малую жизнь!

— Золотом пустое брюхо не набьешь, старая жирная крыса! — дико взревел огромный, перемазанный сажей портовый грузчик, вооруженный тяжелым корабельным тесаком. — Возвращай жизни умерших с голоду малых детей!

Грузчик сделал резкий, неумелый, но страшный выпад. Ржавый тесак с мерзким хрустом вонзился в худенькое плечо правителя, пробивая ключицу. Старик тонко, по-женски закричал от невыносимой боли, роняя бесполезный кинжал на скользкий мрамор.

Остальная толпа с радостным рыком бросилась вперед, подобно стае одичавших голодных псов, дорвавшихся до трепещущего парного мяса.

Высокие мраморные своды огласились жуткими, рвущими рассудок звуками разрываемой заживо плоти, влажным чавканьем тупых ударов и диким, первобытным рычанием торжествующей черни. Великого правителя разрывали на части голыми руками живьем. Оторванные конечности, куски окровавленной парчи и горячие брызги крови разлетались в разные стороны. Народное безумие достигло высшей, кипящей точки.

Остановился у порога, молча и предельно внимательно наблюдая за страшной, закономерной развязкой. На лице не дрогнул ни единый мускул. Судьба слепой, высокомерной республики свершилась руками собственных измученных граждан, доведенных до скотского состояния искусным, математически точным удушением извне.

Некогда грозная, недосягаемая владычица морей превратилась в смердящий, залитый кровью собственных правителей склеп. Гордыня патрициев закономерно обернулась растерзанными кусками мяса на дорогом мраморном полу.

Холодная, жестокая усмешка сытого хищника тронула губы. Впереди ждал следующий, заключительный, самый важный шаг. Требовалось вывести на равнины стальную рать, продемонстрировать выжившим разрушительную мощь медных труб и заставить жалкие остатки сломленного сената униженно умолять о пощаде на коленях, посадив на опустевший трон послушную, безвольную куклу на прочных веронских нитях.

Но сегодня на костях старого мира балом правила смерть, щедро и досыта напоив древний город горечью абсолютного поражения.

Резкий ветер гнал по мерзлой земле колючую снежную крупку. Поле под стенами Вероны почернело от несметной рати. Недавние смерды, грязные пахари да нищие ремесленники преобразились до неузнаваемости.

Выехал на вороном жеребце перед строем. Кованые копыта звонко били по ледяной корке грязи. Взгляд требовательно скользил по ровным прямоугольникам пеших баталий. Ни единого кривого ряда. Ни одной опущенной головы.

Над полем нависала жуткая тишина. Слышался лишь тоскливый свист непогоды в тысячах стальных наконечников. Лес длинных ясеневых пик угрожающе ощетинился, ожидая приказа.

Штарк гарцевал рядом, с трудом сдерживая горячего скакуна. Лицо воеводы, скрытое наполовину опущенным забралом, не выражало усталости. Лишь суровую гордость за выкованную в кратчайшие сроки стальную мощь.

— Смерды забыли дух навоза, — голос воеводы лязгнул холодным железом. — Вчерашний сброд научился держать шаг. Плети выбили дурь, животный страх вколотил покорность. Пехота готова встретить рыцарскую конницу.

Одобрительный кивок послужил ответом. Труд проделан поистине дьявольский. Жесткая воля вылепила из податливой глины несокрушимую скалу.

Чуть поодаль, на деревянных настилах, чернели отлитые заново пушки. Медные пасти стали вдвое толще, надежно стянутые раскаленными обручами во избежание разрывов. Рядом громоздились пузатые бочонки с черным зельем и чугунные ядра. Пушкари стояли по строгой стойке, держа наготове тлеющие палы.

На левом крыле выстроились десятки самострельных махин Леонардо. Уродливые устройства покоились на тележных колесах. Зубчатые шестерни густо смазаны бараньим салом, проваренные в воске шелковые тетивы натянуты до звенящего предела. Верхние короба набиты гранеными стальными кольями. Истинные убийцы благородных господ. Смерть, не ведающая усталости и промаха.