Силвия Плат – Мэри Вентура и «Девятое королевство» (страница 72)

Тяжело ступая, в церковь входит Элси. За ней Грейс, жена Джима. Потом мы. Священник в полном облачении встречает гроб с телом покойного у ворот церкви, процессия с пением приближается. Становится жутко. Мы все стоим. Гроб утопает в цветах, их лепестки дрожат и кокетливо колышутся, гроб везут по проходу. Провожающие красиво обряжены в черное – с головы до ног, от перчаток до сумок. Роза, три ее дочери, включая красавицу модель, чей-то муж, миссис Дж. и улыбающаяся католичка, только на этот раз без фирменной улыбки, – та ждет своего часа. Я почти не слышу заупокойной службы; мистер Лейн наконец удовлетворен великолепием церемонии – все устроено надлежащим образом.

Затем мы следуем за похоронной процессией из боковой двери на улицу, которая ведет в гору до самого кладбища. За высокой черной повозкой, которая движется за священником, чинно и торжественно идущим в черно-белом облачении, медленно едут автомобили с провожающими – общая машина, еще такси и большой новый красный автомобиль Герберта Дж. Герберт выглядит ужасно: весь зеленый и очень испуганный. Мы садимся к нему.

– Что ж, старина Перси всегда хотел, чтоб его похоронили в Девоне. – Было понятно, о чем он думает: следующая очередь – его.

У меня слезы подступили к горлу. Тед обратил мое внимание на детей из начальной школы за окном: они сидели во дворе на ковриках и смотрели на траурную процессию без грусти, с обычным любопытством. Мы вышли из машины у кладбищенских ворот. Все вокруг плавилось от жары. Ряд черных женских спин. Шесть котелков представителей похоронной службы оставлены в траве у первых тисовых кустов. Гроб на досках, все речи сказаны, прах к праху – вот и все, что осталось, ни славы, ни небес. Немыслимо узкий гроб опускают в узкую дыру в рыжей земле и там оставляют. Женщины окружают могилу прощальным кругом. У Розы возвышенное, прекрасное, неподвижное лицо, католичка бросает в могилу горсть земли, которая глухо стучит по крышке гроба. Меня охватывает острое желание тоже бросить пригоршню земли на гроб, но это кажется неприличным – словно мы торопимся поскорей предать Перси забвению. Мы уходим, оставляя могилу зияющей. Неловкое чувство. Правильно ли, что он остается там один, неприкрытый?

Домой мы идем пешком, спускаемся с холма, рвем по дороге фуксию, наперстянку и обмахиваемся куртками из-за жары.

Пришла Роза в одолженной у кого-то черной велюровой шляпе, я впустила ее в дом. Она едет в Лондон, но через неделю вернется. Она сделала прическу, и теперь на голове у нее волна из тугих локонов. Она оправдывается:

– Я так ужасно выглядела.

Роза принесла две старые книги (не сомневаюсь, что одна из них поддерживала подбородок Перси), целую кучу пуговиц, наверное, тысячу – они собирались пришивать их к картонкам и продавать, – адресный штамп, тоже для домашнего бизнеса, и несколько записных книжек – памятные реликвии. Я как-то шла мимо их дома и увидела двух женщин в гостиной: прикрыв от пыли волосы платками, они на коленях сортировали вещи в окружении поставленных на попа цветастых матрасов и кроватей.

Роза сказала, что услышала разговор супружеской пары рядом с нашим домом: «Но у него соломенная крыша и вообще он слишком велик для нас». Тогда она вышла. Они что, хотят купить дом? Да, они уезжают из Лондона и хотели бы купить коттедж. «Удивительно, – сказала Роза. – Я как раз хочу продать свой». «О, это то, что нам надо», – обрадовались супруги. Интересно, появятся ли они снова?

Чарли Поллард и пчеловоды (июнь 1962 г.)

Акушерка заглянула к нам в полдень, чтобы напомнить Теду, что пчеловоды Девона собираются в шесть часов у Чарли Полларда. Мы как раз подумывали о том, чтобы купить улей, поэтому уложили детей, запрыгнули в машину и погнали вниз по холму мимо старой фабрики к Милл-Лейн, району бледно-оранжевых оштукатуренных коттеджей на реке Тау, затоплявшей всю местность во время разлива. Мы въехали на пыльную, плохо заасфальтированную парковку под серыми крышами фабричных построек: фабрика не работала с тысяча девятьсот двадцать восьмого года и теперь использовалась как склад для шерсти.

Мы ощущали себя робкими новичками. Я ежилась от вечерней прохлады, не догадавшись захватить с собой свитер. По небольшому мостку мы попали во двор, где уже собралась группа девонцев – мужчин разного возраста в мешковатых, коричневых в крапинку твидовых пиджаках. Среди них был и мистер Поллард, в белой рубашке с закатанными рукавами, с красивыми карими глазами и головой странно еврейской формы, – загорелый, темноволосый, с лысиной. Там еще стояли две женщины: одна очень крупная, высокая, дородная, в блестящем плаще цвета морской волны, другая – худая, похожая на библиотекаршу, в серо-коричневом плаще. Мистер Поллард направился в нашу сторону и, остановившись на краю мостика, кратко с нами переговорил. Указав на груду ульев, которые выглядели как белые и зеленые деревянные блоки с небольшими козырьками, он сказал, что мы можем выбрать любой, если решим установить его у себя.

В это время во двор въехал маленький голубой автомобиль – прибыла акушерка. Отблеск от лобового стекла бил нам в глаза. Затем подъехал священник; что-то вещая, он прошел через мостик, все молча его слушали. Он принес с собой занятную штуковину – темную фетровую шляпу с сеткой впереди и шейным платком. Я подумала, что это специальная защита от пчел для церковников и он сам ее соорудил. Но потом увидела на траве и в руках у других людей похожие шляпы; у некоторых сетка была из нейлона, у большинства из тонкой проволоки, кто-то обмотал вокруг шляпы ткань цвета хаки. Я почувствовала себя почти голой. Люди стали обращать на меня внимание. У меня что, нет шляпы? А плаща тоже нет? Наконец ко мне подошла сухонькая маленькая женщина, миссис П., секретарь общества пчеловодов, с неухоженными короткими белокурыми волосами.

– У меня есть комбинезон. – Она вытащила из своей машины одеяние из белого шелка на пуговицах по всей длине, похожее на те, что носят помощники фармацевтов.

Я натянула его и застегнула, почувствовав себя более защищенной. В прошлом году, сказала акушерка, у Чарли Полларда пчелы были очень агрессивные, все бежали от них врассыпную.

Казалось, кого-то ждут. Потом все мы медленно двинулись за Чарли Поллардом к его ульям. Мы шагали рядком, друг за другом, по тщательно очищенным от сорняков огородам. В одном стояло пугало, очень нарядное, из кусочков фольги и натянутых на бечеву черных и белых перьев, чтобы отпугивать птиц; вверху простирались ветвистые навесы. Черноглазые цветки, похожие на душистый горошек, про которые кто-то сказал, что это конские бобы. Уродливые торцы фабрики. Наконец мы вышли на небрежно выкошенную опушку, на которой стоял двухкорпусный улей с двумя отводками. Из этого улья Чарли Поллард собирался сделать три. Я мало что понимала. Все обступили улей. Чарли Поллард стал дымить в леток нижней части улья из воронки дымаря с ручным мехом.

– Слишком много дыма, – шепнула крупная женщина в плаще цвета морской волны.

– А что делать, если они начнут жалить? – тихо спросила я.

Пчелы теперь, когда Чарли поднял крышку улья, с жужжанием кружили вокруг, словно привязанные к концам длинных резинок. (Для меня Чарли соорудил модную белую соломенную шляпку в итальянском стиле с черной нейлоновой сеткой, которая при малейшем ветерке опасно сворачивалась. Священник, к моему удивлению, заправил ее мне за воротник.

– Пчелы всегда ползут вверх, никогда – вниз, – сказал он.

Я опустила ее еще ниже, накрыв плечи.

– Встаньте за мной, – посоветовала женщина, – какая-никакая защита.

Я так и сделала. (До этого я разговаривала с ее мужем, красивым, несколько саркастически настроенным мужчиной, стоящим в стороне, – седые волосы, твердый взгляд синих глаз. На нем были клетчатая рубашка, клетчатый галстук и клетчатый жилет (клетки на всех разные), твидовый пиджак и темно-синий берет. По его словам, у его жены двенадцать ульев и она настоящий знаток. А его пчелы жалят. В нос и в губы, позже добавила его жена.)

Мужчины доставали прямоугольные желтые рамки, облепленные пчелами, – те ползали по ним, копошились. Кожа у меня покрылась мурашками, и я вся чесалась. У меня был один карман, и мне посоветовали засунуть туда руки и не двигаться.

– Взгляните, как пчелы облепили черные брюки священника, – прошептала женщина. – Похоже, они не любят белое.

Я с благодарностью подумала о своем белом плаще.

Священник вообще был здесь явно лишним, и Чарли то и дело шутливо спрашивал у него:

– Так, ваше преподобие?

– Похоже, пчелы не против вступить в его церковь, – предположил один мужчина, пользуясь анонимностью, которую обеспечивала ему шляпа.

Шляпное облачение было занятной церемонией. Уродство и анонимность были притягательны, все мы словно участвовали в некоем ритуале. В основном шляпы были из коричневого, серого или светло-зеленого фетра, но выделялось одно канотье из белой соломки с лентой. Лица за сетками выглядели одинаково. Оказывается, можно заниматься коммерцией с абсолютными незнакомцами.

Мужчины вытаскивали рамки. Чарли Поллард дымил в новое отделение. Искали маточники – длинные висячие соты, из которых выходят новые матки. Женщина в плаще цвета морской волны показала их мне. Она была из Британской Гвианы, восемнадцать лет прожила одна в джунглях и на первых пчелах потеряла двадцать пять фунтов – тем не хватило меда на собственный прокорм.