Силвия Плат – Мэри Вентура и «Девятое королевство» (страница 62)

– Хочешь – разлей сама. – Сайсли поставила Миллисент на траву и опустилась в шезлонг.

Элисон направлялась к ним от бассейна, ее короткие белокурые волосы прилипли к голове, как у выдры.

– Нет, давай ты. – Майра передала Сайсли кувшин и чашки. Ее охватила ленивая истома, она бездумно смотрела, как Сайсли разливает лимонад. Листья дерева, солнечный свет, пробивающий листву длинными лучами, – все на какое-то время потеряло четкость очертаний, превратившись в размытое зеленовато-золотое пятно. Но тут быстрое движение привлекло ее внимание.

Элисон у всех на виду грубо толкнула Миллисент, и та упала на землю. На мгновение воцарилось молчание – такой короткий интервал бывает между вспышкой молнии и ударом грома, – а потом Миллисент разрыдалась, не вставая с травы.

Сайсли поставила кувшин и чашку на землю рядом с шезлонгом, встала, подняла Миллисент и посадила себе на колени.

– Ты совершила ошибку, Элисон.

Майра отметила про себя удивительно холодный тон Сайсли.

– Ты знаешь, в нашем доме людей не бьют.

Элисон, осторожная, хитрая лисичка, настаивала на своей правоте, глаза ее бегали от Майры к матери и обратно:

– Она хотела сесть на мое место.

– И все же в нашем доме людей не бьют. – Сайсли погладила Миллисент по голове. Когда девочка успокоилась, она посадила ее в плетеное креслице и налила ей лимонада.

Элисон, не говоря ни слова, смотрела на Майру, дожидаясь своей очереди, а получив из рук Сайсли чашку, вернулась на свое место. От пристального взгляда девочки Майре стало не по себе. Она чувствовала, что та чего-то от нее ждет – какого-то знака, какого-то обещания.

Молчание затягивалось, нарушаемое лишь отдельными звуками, издаваемыми четырьмя людьми, пьющими лимонад, – громкими и естественными у детей и более сдержанными у взрослых. За исключением этих редких звуков, все было окутано молчанием, словно морем, удерживаемым твердыми краями полудня. Майра подумала, что все они в любой момент могут застыть, навек замолчать, став двухмерными фигурами – восковыми лицами на выцветшей фотографии.

– У Хайрема уже есть пациенты? – с усилием нарушила она молчание.

– В августе Хайрем работает в благотворительном фонде больницы. – Сайсли высоко подняла чашку и допила лимонад. – Денег он, естественно, не получает, но зато четыре раза принял роды.

– Четверо родов! – Перед мысленным взором Майры возникла череда младенцев в розовых и синих люльках – триста шестьдесят пять малышей в трехстах шестидесяти пяти люльках, все на одно лицо, выстроившиеся в уменьшающей перспективе в призрачном пространстве между двумя зеркалами. – Почти по одному в день!

– Это средний показатель для этого города. У Хайрема пока нет собственной клиентуры, он принимает всех. Но вчера к нему пришла женщина – можно сказать, из ниоткуда. Она попросила сегодня ее принять. Не знаю, как она узнала о Хайреме – может, прочла объявление в газете.

– А какой Хайрем использует наркоз? – неожиданно спросила Майра.

– Ну, как тебе сказать… – Искренность Сайсли требовала откровенного ответа, но Майра видела, что она пыталась от него уйти. Такая уклончивость свойственна многим матерям, когда вопросы о родах им задает бездетная женщина.

– Я только имела в виду, – быстро проговорила Майра, – что существует несколько методов. Некоторые матери рассказывали мне про эпидуральную анестезию. Она ослабляет боль, но дает возможность видеть рождение ребенка, ведь так?

– Эпидуральная анестезия, – тон Сайсли стал несколько пренебрежительным. – Именно ее доктор Рихтер применяет во всех случаях. Поэтому он так популярен.

Майра рассмеялась; в глазах Сайсли за блестящими стеклами очков читалось недоумение.

– Мне показалось смешным, что применение местной анестезии может повысить популярность, – объяснила она.

Но Сайсли, похоже, не оценила шутку.

– Возможно, – тут Майра понизила голос, покосившись на Элисон, высасывавшую из чашки остатки лимонада, – меня это интересует, потому что когда-то, много лет назад, я присутствовала при рождении ребенка.

Сайсли удивленно подняла брови.

– Как это тебе удалось? Рожала твоя родственница? Ведь посторонних не пускают…

– Нет, не родственница. – Майра бросила на подругу лукавый взгляд. – Это случилось… в зеленой юности. В колледже я встречалась со студентом-медиком, посещала лекции по анемии, ходила с ним в анатомичку, смотрела, как вскрывают трупы. Казалась себе кем-то вроде Флоренс Найтингейл[46].

Элисон поднялась с кресла и направилась к песочнице прямо за спиной Майры. Миллисент стояла на коленках у бассейна, водя по воде упавшим буковым листом.

– Вот так я и попала в больницу на бесплатные роды. Конечно, в белом халате и маске. Вроде бы это произошло в то время, когда я познакомилась с тобой – ты была на старшем курсе, а я на втором. – Майре казалось, что ее голос доносится издалека и звучит неестественно, как на старой пластинке. Неожиданно ей ясно вспомнились слепые эмбрионы грибного цвета в банках с консервационной жидкостью и четыре обнаженных трупа, почерневших, как сгоревшая индейка, на анатомических столах. Она вздрогнула, в жаркий день ее пронзил холод. – Женщине ввели какой-то препарат, изобретенный мужчиной, – как, полагаю, и все остальные лекарства. Он не убрал боль, но заставил потом о ней забыть.

– Таких препаратов много, – сказала Сайсли. – Ты забываешь о боли, находясь как бы в дреме.

Майра не понимала, как Сайсли может так спокойно говорить о том, что боль забывается. Пусть стертая с поверхности сознания, боль все равно где-то остается – пустым, без окон и дверей, коридором. А потом, обманутые временной амнезией, женщины в своей невинной простоте снова зачинают детей – одного за другим! Это варварство! Обман, придуманный мужчинами для продолжения человеческого рода, достаточная причина, чтобы женщины навсегда отказались вынашивать детей.

– Эта женщина кричала во весь голос и стонала, – рассказывала Майра. – Это производит сильное впечатление. Помнится, им пришлось ее резать. Было море крови…

Из песочницы донесся голос Элисон, она что-то говорила пронзительным голосом, но Майра, увлеченная собственной историей, не вслушивалась в монолог ребенка.

– Студент третьего курса, принимавший роды, все время повторял: «Я его уроню. Я его уроню…» – нараспев, как стихи из Библии. – Майра замолчала, глядя сквозь темно-рыжую сетку буковых листьев и ничего не видя: она вновь играла свою роль в той памятной пьесе, роль, после которой все другие роли померкли, стали казаться ничтожными.

– …И она поднимается на чердак, – говорила Элисон… – у нее ноги в занозах.

Майра подавила внезапное желание отшлепать ребенка. Но потом слова девочки пробудили в ней интерес.

– Она протыкает глаза людям на тротуаре. Она стаскивает с них одежду. По ночам у нее понос…

– Элисон, – закричала Сайсли. – Замолчи сейчас же! Перестань говорить глупости.

– О ком она? – Майра оставила незаконченной историю о синем младенце, позволив ей утонуть в темных глубинах памяти, откуда она поднялась. – О соседском ребенке?

– Ох, – вздохнула Сайсли с раздражением. – О своей кукле.

– Суити-Пай![47] – крикнула Элисон.

– А что еще делает Суити-Пай? – спросила Майра, не давая Сайсли утихомирить ребенка. – У меня тоже была кукла.

– Она залезает на крышу. – Элисон запрыгнула в свое плетеное кресло и села на сиденье на корточки – по-лягушачьи. – Сбрасывает оттуда желобщиков.

– Желобщиков?

– Сегодня утром маляры сняли с крыши крыльца желоб, – объяснила Сайсли. – Расскажи миссис Уардл, – приказала она Элисон четким голосом с социально-конструктивными интонациями учительницы унитарианской воскресной школы, – как ты помогала малярам сегодня утром.

Элисон помолчала, трогая голые пальцы ног.

– Я собрала их вещи. Одного из них звали Нил. Еще одного звали Джоко.

– Не знаю, что мне делать с мистером Груби. – Сайсли повернулась к Майре, намеренно выключая из разговора Элисон. – Сегодня он начал красить в шесть тридцать утра.

– В шесть тридцать! – изумилась Майра. – С какой стати?

– А закончил в десять тридцать. У него проблемы с сердцем, поэтому он работает утром, а днем рыбачит. Каждое утро он приходит все раньше. Восемь тридцать – еще куда ни шло, но шесть тридцать! Даже не представляю, когда он придет завтра.

– При такой скорости – с восходом солнца, – сказала Майра. – Полагаю, – задумчиво добавила она, – что у тебя достаточно забот, хотя бы потому, что ты мать. – Не стоило говорить «хотя бы», это звучало пренебрежительно, но так вышло.

В последнее время Майра стала задумываться о детях. Несмотря на молодость и счастливый брак, она чувствовала себя незамужней тетушкой среди детей родственников и друзей. А еще в последнее время у нее появилась бессмысленная привычка срывать листья с нижних ветвей деревьев или метелки с высокой травы, а также скатывать в тугой комок бумажные салфетки, чего она не делала с детства.

– Да, утром, днем и вечером, – согласилась Сайсли с видом благородной мученицы.

Майра взглянула на часы. Было почти полпятого.

– Думаю, мне пора бежать. – Не взгляни она на часы, могла бы просто по инерции просидеть и до ужина.

– Куда ты торопишься? – сказала Сайсли, однако поднялась из кресла, лениво отряхивая сзади бермуды.

Майра старалась придумать объяснение своему поспешному уходу. Готовить ужин еще рано, для покупок в центре – поздно. Вдруг оказалось, что в ее жизни слишком много свободного времени.