Силвия Плат – Мэри Вентура и «Девятое королевство» (страница 44)

Прилив наступал, постепенно наползая на скользкие черные камни; ветер стих, лениво шурша в песке. Волны все катились и катились к берегу, пока зеленая скала полностью не исчезла под ними. Лишь узкая змейка пены теперь указывала на место, где она стояла – темная, молчаливая, спящая во мраке под прибывавшей водой.

Среди шмелей

Воспоминания Алисы Денуэй начинались с отца: он высоко ее подбрасывал, отчего у дочери перехватывало дыхание, а потом ловил в сильные медвежьи объятия. Прижимаясь ухом к отцовской груди, маленькая Алиса слышала, как стучит его сердце и пульсирует кровь в венах – словно мчится табун диких жеребцов.

Алисе отец казался великаном. В блеске его голубых глаз ей виделся весь небесный свод, а когда он смеялся, в звуке смеха был рев морских волн, обрушивающихся на берег. Алиса боготворила отца: ведь он был всемогущ, и все вокруг исполняли его приказания, он знал, что для всех лучше, и никогда не ошибался.

Алиса была отцовой любимицей. С малых лет все говорили ей, что она похожа на отца, и он очень гордился дочерью. Младший брат Уоррен походил на мать – белокурый, мягкий и постоянно болевший. Алиса любила дразнить Уоррена, потому что тогда он начинал ерзать и плакать, а она ощущала свою силу и превосходство. Уоррен часто плакал, но никогда не жаловался.

Как-то весенним вечером Алиса сидела за обеденным столом напротив Уоррена, который ел шоколадный пудинг. Это был любимый десерт Уоррена, и он ел его медленно и аккуратно маленькой серебряной ложечкой. Алиса в тот вечер была враждебно к нему настроена: он весь день был паинькой, и мама сказала об этом пришедшему с работы отцу. Волосы Уоррена были золотистыми и мягкими, как одуванчики, а кожа – нежной и светлой, как молоко в его стакане.

Алиса посмотрела на папино место во главе стола – не глядит ли он в ее сторону, но тот был увлечен едой, отправляя в рот ложку пудинга со стекающим с него кремом. Алиса немного подвинулась на стуле, с невинным видом глядя в тарелку, вытянула под столом ногу и изо всех сил пнула брата, больно ударив носком по нежной голени.

Из-под опущенных ресниц Алиса внимательно следила за Уорреном, с трудом пряча торжество. Не донесенная до рта ложка с пудингом выскользнула из его руки, стремительно прокатилась по нагруднику и упала на пол; глаза брата расширились от удивления. Его лицо скривилось от горя, и он захныкал. Уоррен ничего не сказал, просто тихо сидел, а из уголков его закрытых глаз лились слезы, капая в шоколадный пудинг.

– Бог мой, он что, только плакать умеет? – нахмурился отец и, подняв голову, презрительно посмотрел на сына. Алиса следила за Уорреном с таким же презрением.

– Он устал, – сказала мама, бросив на Алису полный упрека взгляд. Склонившись над столом, она погладила Уоррена по белокурой головке. – Он неважно себя сегодня чувствовал, бедный мальчик, ты же знаешь.

Мать, с лицом нежным и любящим, как у Мадонны в воскресной школе, поднялась и обняла Уоррена, и брат хлюпал носом в тепле и безопасности ее объятий, отвернувшись от отца и Алисы. Светлые волосы, пронизанные солнечным светом, казались нимбом, окружавшим его головку. Мать что-то ласково напевала, чтобы его успокоить, и приговаривала:

– Ну-ну, мой ангел. Все хорошо. Все уже хорошо.

Алиса почувствовала, что кусок пудинга не лезет ей в горло, и чуть не подавилась, но все же с трудом его проглотила. Лишь ощутив на себе ровный, ободряющий взгляд отца, Алиса воспряла духом. Глядя в его проницательные голубые глаза, она рассмеялась чистым, ликующим смехом.

– Кто моя девочка? – ласково спросил отец, дергая ее за косичку.

– Алиса! – воскликнула она, подпрыгнув на стуле.

Мама повела Уоррена наверх, чтобы уложить спать. Алиса видела ее удаляющуюся спину, потом слышала постукивание на лестнице каблучков и отзвук шагов на втором этаже. Раздался звук льющейся воды. Уоррен будет принимать ванну, а мама рассказывать ему сказку. Она каждый вечер что-нибудь ему рассказывала, укладывая в постель: ведь он всегда вел себя как ангел.

– Можно, я посмотрю сегодня, как ты исправляешь ошибки? – спросила Алиса отца.

– Можно, – ответил он. – Можно, если будешь сидеть тихо. – Вытерев губы салфеткой, он сложил ее, бросил на стол и отодвинул стул.

Алиса пошла за отцом в рабочий кабинет и села в одно из больших скользких кожаных кресел у стола. Ей нравилось смотреть, как отец правит работы, которые приносит из города в портфеле. Он исправлял ошибки, сделанные в тот день разными людьми. Какое-то время он просто читал, а потом вдруг резко останавливался, брал цветной карандаш и делал небольшие пометки красным там, где были написаны не те слова.

– Знаешь ли ты, – спросил ее однажды отец, оторвавшись от работы, – что случится завтра, когда я раздам эти тетради?

– Нет, – сказала Алиса, поежившись. – А что?

– Там будет, – отец нахмурил брови и произнес с шутливой серьезностью: – плач и скрежет зубов[37].

Алиса представила себе огромный зал в колледже, где высоко на трибуне стоит отец. Однажды она заглянула туда с матерью – там были сотни людей, которые пришли специально, чтобы послушать ее отца, рассказывавшего удивительные вещи о том, как устроен мир.

Она и сейчас мысленно видела, как он стоит на возвышении и раздает работы людям, поочередно вызывая их по фамилии. Вид у него строгий и надменный, какой бывает, когда он за что-то отчитывает мать, а голос суровый, с резкой интонацией. Находясь на высоте, он, как король с трона, выкрикивает громовым голосом имена, и люди, испуганные и дрожащие, подходят за работами. И вот тогда воцаряется скорбь, а с нею плач и скрежет зубов. Алиса надеялась, что когда-нибудь окажется там, когда начнется зубовный скрежет, она не сомневалась, что эти ужасные звуки будут внушать благоговейный трепет.

В тот вечер Алиса сидела и следила, как отец правит написанное, пока не пришло время и ей ложиться спать. Свет настольной лампы яркой короной ложился на голову отца, а резкие красные пометки на бумаге были цвета крови, что тонкой струйкой сочилась из ее пальца, когда она порезала его ножом для хлеба.

В тот год отец каждый вечер, возвращаясь домой, приносил ей из города в своем портфеле разные сюрпризы. Он входил через переднюю дверь, снимал шляпу и теплое пальто из грубой шерсти на шелковой подкладке и ставил портфель на стул. Потом расстегивал ремни на портфеле, вытаскивал сложенную в несколько раз, пахнущую чернилами газету, за ней стопку работ, которые ему предстояло проверить вечером. А на самом дне портфеля всегда лежало что-нибудь специально для нее, Алисы.

Это могли быть яблоки, желтые и красные, или грецкие орехи, завернутые в цветной целлофан. Или мандарины, и тогда отец очищал их для нее от оранжевой кожуры и белого рыхлого губчатого слоя под ней. Алиса ела дольку за долькой, ощущая, как брызжет и растворяется во рту сладкий острый сок.

Летом, когда стояла хорошая погода, отец вообще не ездил в город. Он брал с собой на пляж только Алису: маме приходилось оставаться дома из-за Уоррена, который постоянно кашлял и нервничал и мог нормально дышать только над паром из чайника, который всегда стоял у его кровати.

Сначала отец входил в воду один, а она оставалась на берегу, мелкие волны разбивались о ее ноги, и мокрый песок скользил меж пальцами. Алиса стояла по щиколотку в воде и с восхищением следила за отцом, прикрывая глаза от слепящих лучей летнего солнца, блестящими стрелами пронзавших поверхность воды.

Через какое-то время Алиса начинала звать отца, и тогда он разворачивался и плыл к берегу; от ударов его ног поднимались волны, а от мощных взмахов рук расступалась вода. Отец подплывал к ней и закидывал себе на спину, она крепко прижималась к нему, обхватывала за шею, и они отплывали вместе. Переживая восторг и ужас, Алиса льнула к отцу, нежная кожа щек кололась о щетину его затылка, ноги и гибкое тело не сопротивлялись воде, а безвольно уступали ей, держась на плаву безо всяких усилий благодаря энергичным движениям отца.

Когда Алиса находилась рядом с отцом, чувство страха покидало ее, и вода, черная и глубокая, начинала казаться спокойной и дружелюбной и, подчиняясь мастерству ритмичных движений отца, легко удерживала их на волнах. А солнце тепло и приветливо согревало ее покрытую гусиной кожей спину. Алиса обычно не обгорала на солнце докрасна, как Уоррен, а покрывалась ровным коричневым загаром цвета тоста с корицей.

После плавания они с отцом носились по берегу, чтобы поскорее обсохнуть, и когда Алиса бежала за отцом по ровному, плотному песку у края воды, она старалась приноровиться к стремительному темпу его легких шагов. Чувствуя, как силы у нее прибывают и растет уверенность в собственном теле, Алиса надеялась, что настанет день, когда она сама сможет покорять волны, и солнце всегда будет к ней благосклонно, щедро делясь с ней своим уникальным теплом.

Отец Алисы ничего не боялся. Сила – это хорошо, потому что это сила, и, когда наступал период летних гроз с разрядами огненных молний и разрывающим уши грохотом грома, словно дом за домом рушился город, отец покатывался со смеху при виде Уоррена с белым от ужаса лицом, прячущегося в кладовке и затыкающего уши пальцами. А в это время Алиса распевала с отцом песню грома: «Тор в ярости! Тор в ярости! Бум, бум, бум! Бум, бум, бум! А нам наплевать. А нам наплевать. Бум, бум, бум!» В сравнении со звучным баритоном отца удары грома казались безобидными, как рык прирученного льва.