Сильвия Аваллоне – Черное сердце (страница 9)
– Это Мандельштам…
– Никогда о нем не слышала.
– Русский поэт, один из величайших в XX веке. Он умер в Сибири, в ГУЛАГе.
Она уставилась в потолок своими темными зелеными глазами.
– А, значит, он сидел! – Она улыбнулась. – Так, он мне уже нравится. Почитай еще.
Я продолжил, зажатый в кресле. Странно, но голос дрожал от волнения, в школе такого со мной не случалось; голос спотыкался, как будто преодолевал препятствия.
Ей надоели стихи, она повернулась на бок и уставилась на меня.
– Ты не знаешь, здесь кто-нибудь ищет персонал? – Она оперлась локтем о подушку и подложила под взъерошенную голову тонкую руку. – Мне очень нужно найти работу.
– Работу? Здесь? – Я рассмеялся. – С семидесятых годов все только и делают, что уезжают отсюда.
– Может, какой-нибудь трактир? Или старушка, которой нужна помощь по дому? Я согласна на любую работу, хоть на конюшне. Иначе отец не разрешит мне остаться.
– Зачем тебе? Здесь никого нет, ты еще молодая.
– Ты тоже не старый.
Она встала с кровати, открыла окно, и в комнату ворвался холодный воздух. Я поежился. А она нет. Облокотилась на подоконник, откинула набок рыжие волосы и закурила.
Мне стало интересно, откуда она. У нее не было пьемонтского акцента, но и никакого другого я не заметил. Она не закрывала ставни на ночь. В тридцать один год ей нужен был кто-то, кто почитал бы ей книгу, иначе она не могла заснуть. Я сгорал от любопытства, но в то же время чутье подсказывало, что не стоит ее расспрашивать.
Я встал, как будто мы закончили и пора уходить.
– И потом, неправда, что никого нет. Ты есть, – сказала она.
Ее сигарета, казалось, вспыхивала каждый раз, когда она затягивалась.
Я стоял, держа в руках «Восемьдесят стихотворений» Мандельштама, и подбирал слова для прощания, но не находил их. В тусклом свете свечей она смотрела на меня в упор и курила. И я снова, как в первый вечер, увидел тот танцующий силуэт.
– Где ты работала? Где училась?
Она улыбнулась нарочито озорной, соблазнительной улыбкой, как школьница, которая пытается соблазнить своего учителя.
– А ты как думаешь, где я училась?
– Понятия не имею.
– По-твоему, у меня за плечами средняя школа? Техникум? Я выгляжу слишком невежественной?
– Я никого не осуждаю.
– О, значит, ты – мой герой!
Она выбросила окурок на улицу и закрыла окно. Я ждал, что она вернется в постель, но она подошла ко мне. Так близко, что я чувствовал ее запах. И тепло, исходящее от ее тела через ткань. И слышал в тишине стук ее сердца. И своего.
– Теория и история искусства, – сказала она, все больше сокращая расстояние между нами.
– Ну, – сказал я, чтобы разрушить чары, под которые мы вдруг попали, – кажется, я кое-что понял… Это твои картины?
Она кивнула, но так, словно ни работа, ни что-то еще ее больше не волновало.
– Очень красивые, – искренне похвалил я. – А Базилио всю жизнь был маляром, но он молодец, – продолжал я как заведенный. – Он мог бы стать художником, если бы у его родителей были деньги, чтобы отправить его в Турин… – Я испытывал искушение отступить, спрятаться за стеной слов. – Он не просто красит, он реставрирует, подновляет. Его попросили заняться фресками в Альме и в окрестных деревнях. Но он слишком стар, ему тяжело одному… Он тоже живет в Сассайе… как и мы.
После слов «как и мы» она поцеловала меня.
Обхватив мою шею обеими руками, она прижалась к моим губам с такой силой, с такой жадностью, что я не смог сопротивляться.
Она подталкивала меня к кровати. И я не хотел и безумно хотел этого. Первым желанием, когда она сказала: «Ты мог бы прийти ко мне сегодня вечером и поболтать со мной», было раздеть ее, прикоснуться к ней. И Эмилия хотела того же, как она признается мне спустя несколько месяцев.
В тот вечер мы больше не разговаривали. Любые слова были бы лишними. Лежать, прижавшись друг к другу, проникать в нее было освобождением. Я чувствовал, как наши с ней одиночества сплетаются и исчезают на этой маленькой кровати, пропахшей затхлостью, лесом, воспоминаниями.
Она давно хотела, больше всего на свете хотела этого – переспать с мужчиной. А я – с женщиной, к которой испытываю какие-то чувства. Так и получилось. Она бы сделала это с любым, кто жил рядом. А я – с любой девушкой, которая пришла бы умирать туда, где я себя похоронил.
Но сейчас мы были живы. Я был влюблен в нее, я ничего не знал. И если бы я продолжал не знать, жизнь была бы совершенна. Как та ночь.
6
Телефон волшебным образом поймал сеть, разбудил залитую светом комнату, в приоткрытое окно которой проникал свежий воздух, пахнущий нагретым камнем и влагой ручья. Эмилия валялась на кровати и грызла ногти.
Увидев, что звонит не отец, а Марта, Эмилия двумя большими пальцами надавила на экран телефона, как будто у нее все еще был старый кнопочный «алкатель», тот самый, который потом стал «вещдоком» и так к ней и не вернулся.
– Представь, я только что собиралась тебе позвонить, – с ходу начала Эмилия.
– Мне нужно тебе кое-что сказать.
Эмилия как будто не замечала мрачных ноток в голосе Марты.
– Подожди, сначала я. У меня просто бомба!
– Выкладывай.
– Я лишилась девственности! – Она выкрикнула это, как в мегафон на митинге.
– Черт! На пятый день там?! – Марта не смогла скрыть удивления. – Извини, конечно, что напоминаю, но ты далеко не скромная девственница… – Марта вернулась к своему обычному насмешливому тону.
– Но я была целка до прошлой ночи.
– Ты права. Кто он? Как зовут?
– Понятия не имею! – Эмилия расхохоталась.
– А я всегда говорила, даже когда мне никто не верил, в том числе и ты! Я всегда говорила, что ты далеко пойдешь. Ты – звезда. – Марта как будто забыла, зачем позвонила, и продолжила: – Помнишь тот день во дворе, когда я ради тебя прервала игру?
– Такое не забывается!
– Ты сидела на ступеньках и раскачивалась… Жуткое зрелище! Когда меня заставляли волонтерить в доме престарелых, я видела там стариков, безвольных, как тряпичные куклы. Вот и ты была такой. Помнишь, я тебе говорила: «Детка, в тебе есть огонь, не растрачивай себя попусту». Вот!
Эмилия улыбнулась воспоминаниям, удобно устроила голову на подушке и закрыла глаза. Одобрение Марты доставляло ей удовольствие, немногие моменты в ее жизни вспоминались с такой радостью, как тот день 9 или 10 августа 2001 года, когда началась их дружба.
Даже сейчас, по прошествии стольких лет, Эмилия ощущала трепет.
Летний день клонился к вечеру. Оглушительно, как одержимые, стрекотали цикады.
Болонья по ту сторону колючей проволоки была пустынна, как в сцене из постапокалиптического фильма. Ставни во всех домах были наглухо закрыты. С улицы не доносилось ни звука – ни голосов, ни шума машин. В воздухе висела вязкая, душная тишина.
Они все собрались в огромном внутреннем дворе. Шумные, потные, оголенные. Отсюда никто не уезжал отдыхать. Здесь играли в волейбол, постоянно. Летом занятия заканчивались, и время плавилось вместе с асфальтом. Стояла такая жара, что девчонки часто бегали к колонке, на кран которой был надет шланг для полива овощей в огороде, открывали воду и в шутку обливали друг друга. Если они слишком увлекались, их, конечно, одергивали. Радость?
Их стройные, решительные тела вибрировали под солнцем. Они так и искрились в своем дурном отрочестве. Девчонки щипали друг друга за попы, на глазах у всех, улучив момент, целовались в губы, а потом тайком, в туалете или ночью, когда выключались телевизоры, творили кое-что и похуже. Когда проигрывали в волейбол, злились до бешенства. Многие ругательства Эмилия впервые услышала именно там. Получив фол в игре, девчонки могли отхлестать друг друга по щекам, отодрать за волосы. Если бы кто-то умудрился посмотреть на них из-за стены, то залюбовался бы ими, не зная, кто они, где они, что они натворили. Они были такими красивыми, такими живыми. Все носили джинсовые шорты, нарочно обрезанные так, чтобы открывалось минимум ползадницы, и футболки, закатанные под самый лифчик и закрепленные резинкой. Все без исключения.
Кроме Эмилии, сидевшей в одиночестве на каменных ступеньках. Время от времени она, словно очнувшись от оцепенения, смотрела за игрой. Наблюдая, с какой грацией они прыгают под сетку, с какой яростью кидают мяч соперницам, она удивлялась тому, что это
Со временем обжившись и преодолев лень, Эмилия скорее из командного духа, чем из любви к спорту, научилась вполне прилично играть в волейбол. Но на тот момент она находилась там чуть больше месяца и предпочитала сидеть на каменных ступеньках в стороне от площадки.
Этот большой, обнесенный высокой стеной двор, где бесконечное небо ужалось до прямоугольника, был территорией зачумленных. Но Эмилия считала, что ее болезнь тяжелее, ее раны самые гнойные, и если в прежней жизни она была прекрасной мишенью для травли, то здесь, в этом кошмаре, она чувствовала себя как тот несчастный, покрытый зловонными язвами древнегреческий герой, оставленный на скалистом острове посреди моря. Как его звали? Кажется, Филоктет.
Потерпев кораблекрушение, она ни разу не пыталась перекинуться хоть словом с другими бедолагами. А те не лезли к ней – из уважения, согласно здешним правилам, которые отличались от тех, что в мире за стеной: чем больше у тебя язв, тем выше твоя значимость. Но она еще не знала этих правил, ей казалось, она вызывает у всех отвращение.