Сигерт Патурссон – От Фарер до Сибири (страница 6)

Вечером 23 мая 1890 года мы приплыли к старому историческому городу Тобольск. Когда мы пришвартовались к причалу, по обе стороны нашего судна плавали льдины самых разных размеров. По пути мы задержались на двенадцать часов для пополнения запасов топлива и взяли с собой крупную речную баржу, которую «Север» должен был отбуксировать по Иртышу в Семипалатинск, где предполагалось загрузить ее пшеницей для дальнейшей доставки в Тюмень.

«Маргарита» простояла в Тобольске десять дней. 30 мая оттуда должна была отправиться в Обдорск первая рыбная баржа, которую в связи с этим вместе с ее экипажем благословлял священник. На этом торжественном событии присутствовало много людей. Люди стояли без головного убора, крестились и кланялись перед иконами святых и хоругвями, которые были принесены на баржу. Там проповедовал поп, на котором была белая ряса, достигавшая затылка, и черная ермолка[31]. Вдруг поп остановился и прокричал: «Эй, барин, шапку сними!» Поскольку я был в неведении, что это было обращено ко мне, я промешкал и не снял свою турецкую шапку. На этом священник повторил свое требование еще громче. Я сдвинул головной убор на затылок и пошагал по направлению к городу.

По дороге к базару я заметил двух прекрасных молодых дам аристократической внешности, на лице которых было написано любопытство. Поправив криво сидевшую на мне шапку, я вознамерился поприветствовать дам и представиться. Ведь в чужой стране обязательно должно случиться какое-то приключение! Поскольку дамы стояли у торговой лавки, не выказывая намерения торговаться, а вместо этого искоса глядели в сторону, где я стоял, чтобы рассмотреть подержанные товары старьевщика, я подошел к ним и поприветствовал, почтительно извинившись за беспокойство. Я ожидал быть встреченным рассерженным взглядом, однако этого не случилось. Весьма льстивым голосом обе дамы, дочери ссыльных русских бояр, сообщили мне на немецком языке, что для них было большим удовольствием поприветствовать добродушного иноземца такой редкой национальности, как фарерская. После нескольких неуверенных фраз и багрянца на щеках у обеих сторон эта необычная встреча закончилась тем, что две юные прекрасные дамы дали мне свои адреса и пригласили меня домой на ужин при условии получения родительского согласия. Я с ними вежливо распрощался и, необычайно довольный, вернулся на борт судна, чтобы найти капитана и рассказать ему о случившемся со мной забавном приключении. Это было в полдень, солнце улыбалось, посылая свои теплые лучи на дышащую весной землю. На другой стороне реки находился затопленный кустарник, вокруг которого плавало бесчисленное множество черных и серых уток. Сверху слышалось кукование кукушки. Я одолжил лодку и поплыл на другую сторону реки, чтобы приятно провести день в охоте и речной прогулке, а затем вечером в прекрасном настроении духа пойти на ужин к прекрасным дамам.

Вернувшись на судно после полудня, я встретил г-на Знаменского, высокопоставленного городского чиновника, правую руку губернатора. Во время моей первой остановки в Тобольске я уже его приветствовал. Я с ним переписывался еще до отъезда из Швеции.

В 18.30, одевшись в элегантный новенький фарерский национальный костюм, я отправился в город во исполнение приглашения. Две изящные дамы собрались со своими семьями в назначенном доме, и было бы излишним говорить, что встречен я был очень любезно и гостеприимно. Там было в изобилии все, что свойственно цивилизованной светской жизни. Поздно вечером я опять пришел на судно. В моей голове еще звучали веселые песни, исполненные юной красавицей под аккомпанемент фортепьяно, что позволяло мне не обращать внимания на неудобную, жесткую койку, в которую я лег спать.

Я провел в этом городе три дня. Было тяжело на сердце и грустно, когда настал час расставания с милым Тобольском. Благодаря моему веселому лицу и простому нраву у меня там появилось много друзей.

В крестьянской избе

Накануне отплытия, после того как на борт были подняты последние товары и провиант, а также наняты караваны для рыбного промысла на станциях (караваны – люди с сомнительным прошлым, из низов)[32], к нам с визитом пришли исправник[33] (в Сибири – самое высокое должностное лицо после губернатора) и городской врач. Они совместно проверили провиант, ради чего врач подверг экипаж и караванов досмотру – если кто-то страдал какой-либо формой инфекции, его надлежало снять с борта.

3 июня, в очень погожий день, мы отшвартовались и с приспущенными парусами пошли по течению. Севернее от города над рекой на высоте приблизительно 500 футов возвышался крутой обрыв, к северу он снижался. У большой деревни в четверти мили от города ширина реки была небольшой. По обрыву ходили люди, занятые каким-то делом. С палубы шлюпки до них доносились песни и музыка. Матросы и караваны были достаточно пьяны и крайне веселы. В первый день капитан не мог и заикаться о дисциплине – команде разрешили пить и делать на палубе все, что заблагорассудится. На судне не было ни одного трезвого человека кроме меня и юноши, стоявшего у штурвала. Но на следующий день о пиршестве уже никто и не вспоминал, почти все были трезвы, и большинство тех, кому было чем заняться, уже были погружены в деятельность: некоторые из караванов скрепляли бочки, в которых на рыбных станциях должна была солиться рыба, другие приводили в порядок сети и лески.

У матросов забот было меньше. Погода была спокойной, поэтому от парусов не было никакого проку.

День оставался хорошим и безветренным. Поскольку судно шло исключительно за счет силы течения, у меня часто была возможность выплывать на своем каноэ к затопленным паводком кустарникам или приставать к берегу и идти на охоту. Судно тем временем продолжало свой путь на север, но за несколько часов я его всегда догонял. Благодаря моей охоте экипаж снабжался свежей птицей. Но тут я должен признать, что, когда я натыкался на диких уток, которые вели безнадежную борьбу за жизнь в силках, установленных русскими охотниками на пологих песчаных островках, я обычно прекращал страдания птиц и, как правило, прибирал эту добычу к рукам.

Мы прошли множество деревень, которые были окружены ровными зелеными вспаханными полями. В ряде мест мы бросали якорь. Я, естественно, тоже сходил на берег. Дома были сделаны из круглых бревен (бревенчатые избы), которые ни снаружи, ни изнутри не были обшиты досками или панелями. Обычно внутри них была одна или две комнаты, гостиная и кухня. В гостиной на расстоянии ¾ локтя от потолка находилась антресоль, которая зачастую расположена у входа, так что входящий должен нагибаться, пока он не дойдёт до центра комнаты. Такая антресоль (полати) также есть в норвежских избах, где она может использоваться как спальное место. В сибирской деревенской избе нередко можно услышать реплики, идущие как бы ниоткуда, – их произносят люди, которые лежат и отдыхают на таких полатях, где температура заметно выше, чем внизу. На полати можно забраться по узкой лестнице, которую, когда она не используется, прикрепляют к стене. Лишь в немногих домах есть кровати. Русские предпочитают лежать на теплых полатях, на печи или просто располагаться на полу, на который, как правило, предварительно кладут овечью шкуру или какие-нибудь куски материи. Люди обычно идут спать полураздетыми. Если в избе есть кровать, она ночью, как правило, стоит пустой, а днем на ней хранятся ковры, шкуры и материи, которые используются для настила на полу.

Гостиная не очень велика. Утварь состоит из нескольких простеньких стульев, тяжелого прямоугольного стола из сосны, пары сундуков и ткацкого станка. Маленькие окна украшены красивыми ухоженными домашними растениями в горшках. Так же как и в некоторых удаленных деревнях в Вестланне на западе Норвегии, детские колыбели вешают на высокий гибкий шест, толстый конец которого упирается в потолок. Если несильно потянуть за веревку, привязанную к колыбели, та благодаря гибкости шеста начинает двигаться вверх и вниз. Колыбель висит на высоте нескольких локтей от пола; ее покачивания усыпляют ребенка. Это оказывает гораздо менее вредное влияние на его душевное состояние, чем в случае обычных колыбелей, стоящих на полу. Старательные домохозяйки ткут грубое полотно для верхней одежды мужчин и серо- коричневое сукно для мужских зипунов – своего рода верхней куртки. Разведение льна, которое здесь широко распространено, так или иначе создает женщинам очень много работы.

Непритязательность русских хорошо известна. В деревнях у Оби люди кормятся почти исключительно чаем, хлебом и огурцами, солеными или свежими. В одном из домов, куда я нанес визит, я купил у хозяйки несколько куриных яиц, которые она мне сварила и подала с сухим черным хлебом домашнего приготовления. Масло или другие добавки к хлебу там не существуют в принципе. К яйцам я получил плохо заваренный листовой чай. Домочадцы сели за стол со мной. Внутрь зашло несколько односельчан, которые приветствовали сидящих: «Здравствуйте! С чаем, с сахаром!» Среди простого народа обычно принято говорить «приятного аппетита!». Если вы встретили человека за обедом, то тогда надо говорить: «Хлеб и соль!» или «Приятного кушанья!».