Сиддхартха Мукерджи – Царь всех болезней. Биография рака (страница 36)
Однако бывают и иные моменты открытий, совершенно противоположные и не особо афишируемые, – открытия неудач. Такие мгновения ученые, как правило, переживают в одиночестве. Здесь все очень приземленно: компьютерная томография показывает возвращение лимфомы; клетки, казалось бы, убитые лекарством, возрождаются и множатся; ребенок поступает в больницу с головной болью.
Картина, которую Фрайрайху и Фраю явил микроскоп, заставила их похолодеть: лейкозные клетки роились в ликворе в миллионных количествах, наводняя мозг. Головные боли и онемение были лишь первыми предвестниками грядущего коллапса. В следующие месяцы все прежние пациенты вернулись в НИО с целым спектром неврологических симптомов – с головными болями, “мурашками”, мерцанием в глазах – и один за другим впали в кому. Ни в костном мозге, ни в других частях тела следов рака не было, однако лейкозные клетки оккупировали нервную систему, вызывая быструю и неожиданную гибель.
Во всех этих случаях коварный удар по противораковой терапии наносила собственная же защитная система организма. Спинной и головной мозг запечатаны уже упоминавшейся клеточной прослойкой, гематоэнцефалическим барьером. Эта древняя биологическая система развилась в ходе эволюции, чтобы ограждать мозг от ядов. У человека этот крайне избирательный фильтр не пропускает из крови в мозг нежелательных химических и биологических агентов. Однако, судя по всему, он же не допустил туда и ВАМП, тем самым предоставив раку убежище внутри организма. Лейкозные клетки размножились именно там, захватив единственное место, недосягаемое для химиотерапии. Дети гибли один за другим – сраженные тем самым эволюционным приспособлением, которое предназначалось для их защиты.
Эти рецидивы тяжело ударили по Фраю и Фрайрайху. Сердцу клинициста его испытание дорого, точно родное дитя, – это глубоко личное вложение. И видеть, как столь напряженная и сокровенная инициатива чахнет и гибнет, – все равно что переживать утрату собственного ребенка. Один врач, посвятивший себя противостоянию лейкемии, писал: “Я знаю пациентов, знаю их братьев и сестер, знаю поименно их кошек и собак. <…> Это так же больно, как завершение любовной связи”[337].
После семи напряженных испытаний – то обнадеживающих, то глубоко трагичных – романтическая история в НИО и впрямь подошла к концу. Мозговые рецидивы после применения ВАМП довели атмосферу внутри института до критической точки. Фрай, потративший столько сил на поддержку протокола ВАМП в самые тяжелые моменты, выдержавший 12 месяцев переговоров, манипуляций, уламываний и лести, теперь почувствовал себя опустошенным до предела. Даже неутомимый Фрайрайх начинал терять запал, ощущая нарастающую враждебность сотрудников института. Достигнув вершины своей карьеры, он чувствовал, что устал от бесконечных институтских ссор, которые когда-то его вдохновляли и закаляли.
Зимой 1963 года Фрай перешел из НИО в Андерсоновский онкологический центр в Хьюстоне, штат Техас. Испытания были приостановлены (хотя позднее возобновились в Техасе). Вскоре и Фрайрайх покинул НИО, чтобы присоединиться к Фраю в Хьюстоне. Хрупкая экосистема, поддерживавшая Фрайрайха, Фрая и Зуброда, рассыпалась всего за несколько месяцев.
Однако история лейкемии, история рака вообще – это отнюдь не история врачей, которые борются и выживают, переходя из одного института в другой. Это история больных, которые борются и выживают, переходя от одного рубежа недуга к другому. Стойкость, находчивость и несгибаемость, часто приписываемые великим целителям, – качества отраженные: они исходят от тех, кто борется со своей болезнью, а уж потом зеркально отражаются в тех, кто этих больных лечит. Если историю медицины и рассказывают через истории врачей, то лишь потому, что их заслуги взращивались еще большим героизмом их пациентов.
На самом деле не все, а
Одним летним деньком я ехал по западной части штата Мэн к городку Уотерборо. На фоне низкого, затянутого облаками неба вырисовывались вековые сосновые и березовые леса, отражавшиеся в хрустальных озерах. На дальней окраине городка я свернул на проселочную дорогу. В густом сосновом лесу стоял крохотный дощатый домик. Дверь открыла 56-летняя женщина в голубой футболке. Мне потребовалось 17 месяцев и бесчисленное количество звонков, расспросов, интервью и справок, чтобы выследить ее. Как-то вечером, блуждая по просторам интернета, я нашел-таки путеводную нить. Помню, как в неописуемом волнении набирал номер, как слушал нескончаемые длинные гудки, пока наконец в трубке не раздался женский голос. Я назначил встречу на эти выходные и не мешкая понесся через Мэн. Только стоя у двери, я понял, что явился на 20 минут раньше срока.
Не помню уже, что я сказал – или что пытался сказать – в качестве приветствия. Но помню свой благоговейный трепет. Всего через порог от меня, нервно улыбаясь, стояла участница тех самых, первых, испытаний ВАМП, исцелившаяся от лейкемии.
Подвал ее дома затопило, и отсыревший диван зарос плесенью, так что мы расположились в тени деревьев, в закрытом шатре, сдерживавшем постоянный напор слепней и комаров. Моя собеседница – буду называть ее Эллой – приготовила к нашей встрече стопку медицинских записей и фотографий. Когда она их мне передавала, я ощутил, как по ее телу пробежала дрожь: даже через 45 лет после перенесенного испытания воспоминания преследовали ее.
Лейкемию у Эллы диагностировали в июне 1964 года, примерно через 18 месяцев после запуска испытаний ВАМП в НИО. Тогда ей было и. На фотографиях, сделанных до болезни, она – типичный подросток, с челкой и брекетами. На фотографиях, сделанных всего полгода спустя, сразу после химиотерапии, ее не узнать – лысая, мертвенно бледная от анемии, истощенная, неходячая девочка, поникшая в инвалидном кресле.
Элле назначили режим ВАМП. (Бостонские онкологи, услышав о поразительных результатах в НИО, отважились вне рамок испытания лечить девочку по той же четырехкомпонентной схеме.) Дело пошло хуже некуда. Высокие дозы винкристина так повредили периферические нервы, что девочку постоянно изводило жжение в конечностях. Преднизон вызывал у нее помрачение сознания: ночами она с криками и воем шаталась по больничным коридорам. Медсестры, неспособные постоянно усмирять упертого, невменяемого подростка, привязывали ее за руки к изголовью кровати. Прикованная к постели, она сворачивалась в позе эмбриона, ее мышцы слабели, а нейропатия нарастала. В 12 лет она пристрастилась к морфину, которым ей снимали боль. (Впоследствии она сумела избавиться от зависимости одной лишь силой воли, “пережив все муки ломки”.) С нижней губы у нее так и не сошли шрамы – наследие жутких месяцев, когда девочка отчаянно кусала ее в ожидании следующего приема морфина.
Но, что примечательно, основное воспоминание Эллы – это всепоглощающее ощущение того, что она уцелела. “Мне казалось, я чудом ускользнула”, – призналась Элла, возвращая документы в конверты и папки. Она отвернулась, якобы смахивая мушку, но я заметил, что глаза у нее наполнились слезами. Из больных лейкемией детей, которых она встречала в больнице, не выжил никто. “Не знаю, чем я заслужила болезнь, но не знаю и того, чем я заслужила исцеление. Лейкемия, она такая. Она вносит в твою жизнь необъяснимое. Меняет ее”. Мне сразу вспомнились и древняя мумия племени чирибайя, и царица Атосса, и юная пациентка Холстеда, ожидающая мастэктомии.
Сидней Фарбер никогда не встречался с Эллой, но видел других пациентов, живших долго после лечения ВАМП. В 1964 году, когда Элла начала химиотерапию, Фарбер с видом триумфатора принес в Конгресс фотографии тех пациентов как доказательство того, что химиотерапия способна побеждать рак[339]. Теперь дальнейший путь становился для ученого несравненно яснее. Исследования рака требовали больше денег, научных работ и испытаний, гласности и четкого курса на излечение. В словах, обращенных Фарбером к Конгрессу, звучал почти религиозный, мессианский пыл. Один из свидетелей говорил потом, что после фотографий и выступления Фарбера любые дальнейшие доказательства показались бы “неубедительными и ненужными”[340]. Фарбер приготовился перейти от лейкемии к несравненно более распространенным видам рака. “Мы пытаемся разработать лекарства, которые воздействовали бы на не излечимые иными путями опухоли груди, яичников, матки, легких, почек, кишечника, а также на высокозлокачественные опухоли кожи вроде меланомы”, – писал он[341]. Фарбер знал: излечение хотя бы одной солидной опухоли у взрослых произвело бы революцию в онкологии. Оно стало бы железобетонным доказательством того, что в этой войне можно победить.