Сиддхартха Мукерджи – Ген. Очень личная история (страница 36)
Это разделение мешало им обоим. Образцы ДНК, которые готовил Уилкинс, были плохого качества и не позволяли получить четкие снимки. У Франклин были рентгенограммы, но ей было сложно трактовать их. (Тем не менее однажды она огрызнулась на Уилкинса: «Как вы смеете объяснять мне мои же данные?»[486]) Хоть эти двое и работали максимум в нескольких десятках метров друг от друга, с тем же успехом они могли находиться на разных, враждующих континентах.
21 ноября 1951 года Франклин делала в их колледже доклад. Уилкинс пригласил Уотсона его послушать. Погода испортилась; серый полдень тонул в густом, как суп, лондонском тумане. Доклад проходил в старом сыром лекционном зале, погребенном в недрах колледжа; он сильно напоминал тоскливую каморку счетовода из романа Диккенса. Слушателей было человек пятнадцать, и среди них – Уотсон, «тощий и неловкий, <…> смотрел, вытаращив глаза и ничего не записывая».
«Быстрая и нервная манера ее речи вполне гармонировала с лишенным украшений старинным лекционным залом, где мы сидели. В ее словах не было и тени теплоты или кокетства, – так Уотсон позже отозвался о докладе. – Время от времени я начинал прикидывать, как бы она выглядела, если бы сняла очки и сделала другую прическу»[487]. Она будто намеренно придерживалась сухой и немного отстраненной манеры говорить – читала лекцию, как советские вечерние новости. Но если бы кто-то по-настоящему вник в суть ее доклада (а не прически), он мог бы заметить, что Франклин кружила вокруг грандиозного концептуального прорыва, пусть и с нарочитой осторожностью. «Большая спираль с несколькими цепями[488], – написала она в своих заметках, – фосфаты снаружи»[489]. Ее внутренний взор уже начал улавливать остов этой изящной структуры. Но на докладе она дала лишь поверхностные оценки, демонстративно отказалась уточнять подробности о структуре и свернула этот утомительно скучный академический семинар.
Следующим утром Уотсон оживленно поделился с Криком новостями о докладе Франклин. Они садились на поезд до Оксфорда, чтобы встретиться с Дороти Ходжкин – королевой кристаллографии. Розалинд мало что сказала, обмолвилась только о нескольких предварительных измерениях. Но когда Крик стал выпытывать у Уотсона точные цифры, тот ничего определенного сказать не мог: присутствуя на одном из важнейших семинаров в своей научной жизни, Уотсон не потрудился нацарапать цифры хотя бы на салфетке.
Тем не менее Крик извлек из предварительных умозаключений Франклин достаточно смысла, чтобы поспешить обратно в Кембридж и начать строить модель. Следующим утром они приступили к делу прямо в ближайшем пабе «Орел», куда заскочили перекусить пирогами с крыжовником. Понятно было, что «рентгенографические данные на первый взгляд соответствуют двум, трем или четырем цепям»[490]. Вопрос упирался в то, как увязать цепи друг с другом и построить модель этой таинственной молекулы.
Одна цепь ДНК состоит из сахарофосфатного остова и четырех азотистых оснований, А, Т, Г и Ц, которые прикрепляются к нему, как зубчики к ленте в половинке застежки-молнии. Чтобы расшифровать структуру ДНК, Уотсону и Крику первым делом нужно было выяснить, сколько таких молний в каждой молекуле ДНК, какая ее часть находится в центре, а какая – на периферии. Задача вроде бы не так уж и трудна, но построить простую модель оказалось чертовски сложно. «Хотя атомов было всего полтора десятка, они то и дело вываливались из неуклюжих зажимов, которым полагалось удерживать их на соответствующем расстоянии друг от друга»[491].
К вечернему чаю Уотсон и Крик, всё еще возившиеся с неудобным набором для моделирования, наконец пришли к более-менее удовлетворительному для них решению: три цепи, спирально закрученные друг вокруг друга, с сахарофосфатными остовами в центре. Тройная спираль. Фосфаты внутри. Уотсон и Крик понимали, что «некоторые атомы были расположены слишком близко»[492], но надеялись исправить это, еще немного покрутив модель. Конструкция получалась не особенно элегантной, но, возможно, они хотели от модели слишком многого. Дальше нужно было «сверить ее с количественными данными[493], полученными Рози»[494]. Повинуясь порыву, о котором позже пожалеют, Уотсон и Крик позвали Уилкинса и Франклин посмотреть на их наработки.
Следующим утром Уилкинс, Франклин и ее студент Рэй Гослинг сели на поезд[495] из Лондона, чтобы ознакомиться с моделью Уотсона и Крика. На поездку в Кембридж возлагалось много надежд. Франклин была погружена в свои мысли.
Представленная модель оказалась сплошным разочарованием. Уилкинс нашел ее «не оправдавшей ожиданий», но оставил это мнение при себе. Франклин была не так дипломатична. Одного взгляда ей хватило, чтобы счесть модель полной ерундой. Она была хуже, чем просто неверной: полная противоположность красоты, уродливая, раскоряченная, разваливающаяся – настоящая катастрофа, небоскреб после землетрясения. Как вспоминал Гослинг, «Розалинд разносила их[496] в своем фирменном учительском стиле: „вы не правы по следующим причинам“, <…> которые она продолжала перечислять, пока не оставила от их идеи камня на камне». С тем же эффектом она могла бы запинать модель ногами.
Крик попытался стабилизировать «расхлябанные, разваливающиеся цепи», поместив фосфатный остов в центр. Но фосфаты отрицательно заряжены. Встретившись
Презентация модели обернулась экзекуцией. Разбирая модель атом за атомом, Франклин будто вытаскивала кости из ее бедных авторов. Крик сникал все сильнее и сильнее. «Он уже не чувствовал себя мудрым учителем[497], поучающим бедных провинциальных детишек»[498], – вспоминал Уотсон позднее. Франклин была откровенно раздражена «детским лепетом». Мальчишки со своими игрушками отняли у нее кучу времени. В 3:40 она уже садилась в обратный поезд.
Тем временем в Пасадене Лайнус Полинг тоже пытался разгадать структуру ДНК. Уотсон знал, что «наступление Лайнуса на ДНК» будет грозным. Полинг, вооруженный глубокими знаниями химии, математики, кристаллографии и, что еще важнее, шестым чувством в моделировании, провернет это дело на ура. Уотсон и Крик боялись, что однажды утром откроют какой-нибудь сановитый журнал, а со страниц на них выпучится разгаданная структура ДНК. При этом статья будет подписана не ими, а Полингом.
В первые недели января 1953 года[499] этот кошмар, казалось, воплотился в жизнь: Полинг и Роберт Кори написали статью, где предлагали свою модель ДНК, и отослали черновую копию в Кембридж. Новость прогремела как взрыв бомбы, нечаянно брошенной из-за Атлантического океана. На миг Уотсон решил, что «все пропало». Он листал статью, как одержимый, пока не нашел главную иллюстрацию. Едва взглянув на нее, он «почувствовал что-то неладное»[500]. Так совпало, что Полинг и Кори тоже предложили тройную спираль с направленными наружу основаниями А, Г, Ц и Т. Фосфатный остов был закручен внутри, как центральная опора винтовой лестницы с обращенными вовне ступеньками. Но модель Полинга не включала магний, который «склеивал» бы фосфаты. Вместо этого Лайнус предположил, что структура скрепляется за счет куда более слабых связей. Эта уловка фокусника не осталась незамеченной. Уотсон тут же понял, что модель нерабочая: описываемая ей структура была бы энергетически нестабильной[501]. Один из коллег Полинга позже напишет: «Будь ДНК так устроена, она бы взорвалась». Нет, Полинг не взорвал научный мир своим открытием, он устроил молекулярный Большой взрыв.
«Промах Полинга, – писал Уотсон, – был так невероятен, что им необходимо было с кем-нибудь поделиться»[502]. Он помчался в соседнюю лабораторию к другу-химику, чтобы показать ему модель. Друг согласился: «Такой гигант забыл элементарный институтский курс химии»[503]. Уотсон рассказал все Крику, и друзья отправились отмечать провал Полинга в любимого «Орла», где опрокинули пару стопок настоянного на злорадстве виски.
В конце января Джеймс Уотсон отправился в Лондон к Уилкинсу. По пути он зашел в кабинет Франклин. Розалинд работала за своим столом; вокруг нее валялись десятки фотографий, раскрытая записная книжка пестрела заметками и уравнениями. Разговор не клеился, они ударились в спор о статье Полинга. В какой-то момент Франклин, рассерженная на Уотсона, вскочила и быстро зашагала в его сторону. «Опасаясь, что в ярости она может <…> ударить», Уотсон ретировался за дверь.
Уилкинс, во всяком случае, был гостеприимнее. Пока они соболезновали друг другу по поводу радиоактивного нрава Франклин, Уилкинс открылся Уотсону как никогда прежде. А дальше закрутился тугой узел из неоднозначных сигналов, недоверия, недопонимания и предположений. Уилкинс сказал Уотсону, что Розалинд Франклин за лето сделала серию новых снимков до предела обводненной, «влажной» формы ДНК – таких потрясающе четких, что основной скелет структуры буквально «выпрыгивал» из них.