Сиддхартха Мукерджи – Ген. Очень личная история (страница 113)

Многие ученые сочли призыв к мораторию обоснованным, даже необходимым. «Редактирование генов, – заметил биолог стволовых клеток Джордж Дейли, – поднимает самые фундаментальные вопросы о том, каким мы хотим видеть человечество в будущем и хотим ли мы сделать драматический шаг по модификации наших собственных зародышевых линий и в некотором смысле взять под контроль нашу генетическую судьбу, что породило бы огромную опасность для человечества».

Во многих отношениях предложенная схема напоминает Асиломарский мораторий. В ней есть призыв к ограничению использования технологии до выяснения этических, политических, социальных и правовых последствий ее применения. Есть в ней и запрос на общественную оценку науки и ее будущего. В целом же она служит откровенным признанием того, как мы заманчиво близки к созданию человеческих эмбрионов с перманентно измененными геномами. «Совершенно ясно, что люди будут пытаться[1172] генетически редактировать людей, – сказал Рудольф Йениш, биолог из МТИ, создавший первых мышиных эмбрионов из ЭСК. – Мы должны прийти к какому-то принципиальному соглашению о нашем желании или нежелании совершенствовать людей таким образом».

Отдельного внимания здесь заслуживает слово «совершенствовать»: оно сигнализирует о радикальном отступлении от традиционных рамок геномной инженерии. До изобретения технологий редактирования геномов такие подходы, как отбор эмбрионов, позволяли нам выбраковывать информацию из человеческого генофонда: путем преимплантационной генетической диагностики мутации, вызывающие болезнь Хантингтона или муковисцидоз, можно было изгонять из родословной отдельной семьи.

++А вот геномная инженерия, основанная на CRISPR/Cas9, позволяет нам добавлять информацию: ген можно целенаправленно изменить и вписать эту новую генетическую шифрограмму в человеческий геном. «Эти реалии означают, что манипуляции[1173] с зародышевыми линиями в значительной мере будут оправдывать попыткой „улучшить себя“, – писал мне Фрэнсис Коллинз. – А значит, кто-то должен быть уполномочен решать, что считать „улучшением“. Любой, кто рассматривает для себя такую возможность, должен осознать масштабы своей самоуверенности».

Следовательно, главная проблема кроется не в генетической эмансипации (свободе от ограничивающих наследственных заболеваний), а в генетическом совершенствовании (свободе от существующих границ биологического устройства и судьбы, зашифрованных в человеческом геноме). Разница между этими двумя стремлениями представляет собой узкий перешеек, на котором, колеблясь, балансирует будущее редактирования генома. То, что для одного болезнь, для другого – норма, учит нас эта история. Точно так же и совершенствование в понимании одного может оказаться эмансипацией в понимании другого («почему бы не сделать себя немножко более подходящими для выживания», как спрашивал Уотсон).

Но могут ли люди ответственно «совершенствовать» собственные геномы? Каковы будут последствия исправления естественной информации, закодированной в наших генах? Способны ли мы сделать наши геномы «немного лучше» без риска сделать себя намного хуже?

Весной 2015-го одна китайская лаборатория[1174] доложила о том, что ненароком пересекла рубеж допустимого. В университете Сунь Ятсена в Гуанчжоу команда, которую возглавлял Хуан Цзюньцзю, получила 86 человеческих эмбрионов из клиник ЭКО и с помощью системы CRISPR/Cas9 попыталась исправить ген, ответственный за распространенное заболевание крови (для этого специально выбирали нежизнеспособных в долгосрочной перспективе зародышей). В итоге 71 эмбрион выжил. Из 54 исследованных подопытных только у 4 ген оказался исправленным. Но что страшнее, система сработала неточно: у трети проверенных эмбрионов появились лишние, незапланированные мутации, в том числе в генах, критически важных для выживания и нормального развития. Эксперимент был остановлен.

Этот смелый, даже дерзкий эксперимент просто обязан был вызвать реакцию – и он ее вызвал. По всему миру ученые отозвались на предпринятую попытку модификации человеческого эмбриона сильнейшей обеспокоенностью. Самые уважаемые научные журналы[1175], включая Nature, Cell и Science, отказались публиковать результаты эксперимента, ссылаясь на множественные нарушения безопасности и этическую неоднозначность (статья в конце концов вышла[1176] в малоизвестном интернет-журнале Protein + Cell). Но даже если биологи читали об исследовании с беспокойством и страхом, они уже понимали, что это был лишь первый шаг за покоренный рубеж. Китайские исследователи выбрали кратчайший путь к перманентной инженерии человеческого генома, и эмбрионы вполне предсказуемо наполнились непредвиденными мутациями. Однако методику можно было разными способами модифицировать, чтобы с большой долей вероятности повысить ее эффективность и точность. Если бы, к примеру, использовали ЭСК и полученные из них сперматозоиды и яйцеклетки, можно было бы предимплантационным скринингом отсеять носителей вредных мутаций, значительно повысив уровень целевых модификаций.

Хуан Цзюньцзю сообщил журналистам, что планирует «сократить количество нецелевых мутаций[1177], [применяя] разные стратегии – лучше настроить „прицелы“ ферментов на выбранное место, вводить ферменты в другой форме, которая помогала бы регулировать продолжительность их жизни и прекращать тем самым их работу до накопления лишних мутаций». Через несколько месяцев он надеялся опробовать другой вариант эксперимента – на этот раз, по его ожиданиям, гораздо более эффективный и точный. Хуан не преувеличивал: технология модификации генома человеческого эмбриона может быть сложной, малоэффективной и неточной – но она не выходит за пределы научной досягаемости.

В то время как на Западе ученые наблюдали за эмбриональными экспериментами Хуана с оправданными опасениями, китайские специалисты были настроены куда более оптимистично. «Не думаю, что Китай захочет принять мораторий»[1178], – сообщал один ученый газете New York Times в конце июня 2015 года. Китайские биоэтики поясняли: «Согласно конфуцианским представлениям, некто становится человеком только после рождения. Это отличается от позиции Соединенных Штатов и других стран с сильным христианским влиянием, где благодаря религии людям может казаться, что использовать эмбрионы в исследованиях ненормально. Наша „красная линия“ в этом вопросе такова, что можно экспериментировать с эмбрионами не старше четырнадцати дней».

Другой ученый охарактеризовал китайский подход так: «Вначале делай, потом думай». Некоторые представители общественности, казалось, были согласны с этой стратегией; в разделе комментариев в New York Times читатели ратовали за отмену запретов на инженерию человеческого генома и призывали форсировать эксперименты на Западе – отчасти чтобы сохранить возможность конкурировать с азиатской наукой. Китайские эксперименты определенно подняли ставки для всего мира. Как выразился один писатель, «если мы не выполним эту работу, это сделает Китай». Стремление изменить геном человеческого эмбриона превратилось в межконтинентальную гонку вооружений.

Сейчас, когда я пишу эти строки, долетает информация, что еще четыре команды из Китая работают над внедрением постоянных мутаций в человеческие эмбрионы. Не удивлюсь, если к моменту выхода этой книги первая целенаправленная модификация эмбрионального генома уже свершится в лаборатории. Первый постгеномный человек, возможно, уже держит путь к своему появлению на свет[1179].

Нам нужен манифест для постгеномного мира. Или хотя бы путеводитель для прибывающих туда. Историк Тони Джадт однажды сказал мне, что роман Альбера Камю «Чума» такая же история о чуме, как «Король Лир» – история о короле по имени Лир. В «Чуме» биологический катаклизм становится полигоном для наших слабостей, желаний и амбиций. Невозможно воспринимать «Чуму» иначе как слабо замаскированную аллегорию человеческой натуры. Геном – это тоже испытательная площадка для наших слабостей и страстей, хотя его чтение и не требует понимания аллегорий и метафор. То, что мы читаем и пишем в наших геномах, – это и есть наши слабости, желания и амбиции. Это и есть человеческая натура.

Задачу окончательно оформить манифест мы адресуем другому поколению, а сами, припомнив все научные, философские и моральные уроки этой истории, попробуем набросать первые декларации.

1. Ген – это базовая единица наследственности. Он несет информацию, необходимую для построения, поддержания и починки организма. Конечные строение и функции организма зависят от взаимодействия генов с другими генами, с информацией из среды, с триггерами и случайными событиями.

2. Генетический код универсален. Если внедрить ген синего кита в микроскопическую бактерию, он будет считываться правильно, с почти безупречной точностью. Вывод: в человеческих генах нет ничего особенного.

3. Гены влияют на строение, функции и судьбу, но эти влияния, как правило, не однозначны. Человеческие свойства в большинстве своем определяются не одним геном; многие из них – результат взаимодействий между генами, средой и случайностями. Почти все такие взаимодействия не систематические: они происходят при пересечениях генома с принципиально непредсказуемыми событиями. Некоторые гены влияют лишь на вероятности и склонности. Поэтому достоверно предсказать конечный эффект мутаций или вариаций на организм мы можем только для малой части генов.