Сидарта Рибейро – Подсознание (страница 51)
Но Пуанкаре не сообщил ни о каких теоремах, вынесенных им из сновидений. Абдуктивное расслабление, к которому он прибегал в своей работе, было феноменом бодрствования:
Однажды вечером, вопреки обыкновению, я выпил черный кофе и не мог спать. Идеи роились. Я чувствовал, как они сталкиваются, пока их п
Это описание, сделанное почти за сто лет до изучения реверберации сновидений в игре «Тетрис», подчеркивает способность к рекомбинации и пространственной артикуляции между идеями в пространстве сновидения. Эти выводы пришлись бы по сердцу Фрейду и Юнгу:
Подсознательное «я» никоим образом не ниже сознательного «я»; оно не чисто автоматическое; оно способно различать; обладает тактом, деликатностью; оно знает, как выбирать, предугадывать… Оно умеет предугадывать лучше, чем сознательное «я», поскольку преуспевает там, где последнее потерпело неудачу.
Французский математик Жак Адамар в 1945 году опубликовал труд о математическом творчестве. В его основе — вопросы, заданные ряду известных мудрецов, в том числе и немецкому физику Альберту Эйнштейну, лауреату Нобелевской премии по физике 1921 года, и американскому математику Норберту Винеру, создателю кибернетики.
Адамар пришел к выводу, что математическое творчество состоит из четырех отдельных фаз: подготовки, инкубации, освещения и проверки. Эта строго определенная последовательность творческих фаз перекликается с многими античными традициями сновидения, которые предписывали запрашивать и получать онейрические откровения для решения конкретных проблем.
Однако, признавая существование сновидений, которые могут предложить новые математические решения, Адамар указал на их редкость в профессиональной среде. Скорее всего, это связано с использованием математических обозначений и символов, поскольку во сне очень необычно иметь возможность что-либо уверенно читать и писать. Затруднение, вероятно, отражает относительно недавнее появление чтения у нашего вида: это сложный навык, который должен «захватить» определенные области коры головного мозга, развивавшиеся ради обеспечения гораздо более старых навыков, например распознавания лиц.
Исследования способности выполнять математические вычисления во сне указывают на трудности гораздо большие, чем в бодрствовании, возможно из-за ослабевания кратковременной памяти.
На то, что препятствием для творчества во сне могут быть математические обозначения, указывает и увлекательная история Сринивасы Рамануджана, индийского математика-самоучки. Его фундаментальные открытия в теории чисел и бесконечных рядов стали понятны лишь много десятилетий спустя. В настоящее время врачи и математики, интересующиеся черными дырами, квантовой гравитацией и теорией суперструн, изучают блестящие теоремы этого деревенского самородка.
Рамануджан работал бухгалтером в Мадрасе[135]. В 1912 году Сриниваса отправил знаменитому британскому математику Годфри Харди в Кембриджский университет десятки недоказанных теорем. Многие коллеги проигнорировали письма 25-летнего индуса, но после некоторого первоначального скептицизма Харди отреагировал — он искренне восхитился природным талантом молодого автора. Его теории были «наверняка верны, потому что, если бы они были неверны, ни у кого не хватило бы воображения их изобрести».
После завязавшейся интенсивной переписки Харди пригласил Рамануджана в Англию для совместной работы. Но путешествие через океан считалось оскорбительным для священной чистоты касты — семья индийца поклонялась богине Лакшми Намагири, местной версии жены бога Вишну, выступила против поездки, и Рамануджан отклонил предложение. Однако Харди настаивал, а сам Сриниваса увидел во сне свою мать и Лакшми — божество приказало ей прекратить противиться поездке сына. Тогда Рамануджан отправился в холодную Англию, оставив дома жену, семью и привычную культуру.
Работа под руководством Харди была интенсивной, невероятно плодотворной и привела к публикации 21 оригинальной статьи. Несмотря на отсутствие университетского диплома, Рамануджан стал профессором Кембриджа и был избран членом престижного Лондонского королевского общества. Однако, тоскуя вдали от семьи и своей почитаемой богини, Рамануджан еще и ощущал дискриминацию — в Британии его колониальные привычки считались дикими, и ученый впал в депрессию. А вскоре у него появились и симптомы туберкулеза.
Сриниваса вернулся в Индию в 1919 году и через некоторое время умер в расцвете своего математического творчества. Ему было 32 года. Уже на смертном одре он написал своему учителю Харди о таинственных функциях, которые увидел во сне. Эти загадки начали обретать смысл только в начале XXI века — почти столетие спустя. На этих функциях базировались теории, сформулированные разными математиками, родившимися после смерти Рамануджана. Откуда они взялись?
Рамануджан описал, как через богиню Лакшми получил свои сложные математические сновидения:
Пока я спал, случилось кое-что необычное. Я видел экран, образованный, так сказать, потоком крови. Я наблюдал за ним. Внезапно появилась рука и начала писать на экране. Я был весь внимание. Рука записала насколько эллиптических интегралов. Они засели у меня в голове. Проснувшись, я тут же их записал.
Как ярый последователь индуизма, Рамануджан был умелым толкователем снов. Он не разделял математику и духовность. В его понимании открытие чего-то нового происходит не только разумом, но, скорее, через откровение; не посредством логической демонстрации символов, а через их красоту. Вполне вероятно, плодотворный метод творчества через сновидения, столь редкий для западных математиков, отражает определенные аспекты индийской математики с характерной сильной устной традицией, меньшим количеством символических ограничений в формировании понятий и тесными отношениями с богами.
Приведенные, а также многие другие примеры указывают на важность сна и сновидений в творчестве. Однако выявить их роль научными методами непросто. От сна можно ожидать чего угодно, то есть почти всего. Буквы, цифры и книги присутствуют в сновидениях редко, но неверно утверждать, что они там вообще не появляются. Британский математик и философ Бертран Рассел, лауреат Нобелевской премии по литературе 1950 года, выразил эту истину очень просто: «Я не верю, что вижу сейчас сон, но не могу доказать обратного».
Открытие, сделанное во сне, формирует двойную неопределенность. Первый вопрос: «Что может означать этот сон?» — тут же тянет за собой второй: «А точно ли приснился именно этот сон?»
Действительно, что сновидец забыл? Что невольно добавил? Чем отличается пересказ от того, что человек действительно испытал? А это важно — сообщение, что открытие рождено из сна, натурализует, оправдывает и, главное, узаконивает его. Другие творческие процессы и, возможно, даже плагиат при этом оказываются скрыты. Вот почему вся богатейшая коллекция рассказов о снах и творчестве оставалась не более чем домыслами, пока ученым не удалось разрешить вопрос эмпирически.
Как уловить и инструментально зафиксировать внезапное появление во сне новой идеи? Момент озарения, перестройка воспоминаний, способная изменить мир, — непредсказуемое, единичное событие. Оно происходит всего раз, а после возможно просто его повторение. Новая идея обладает потенциалом для распространения через бесчисленное множество других умов, но для мозга, ее породившего, она уже стара и необратимо уходит в прошлое. По выражению бразильского поэта Арнальдо Антунеса, «что было, то прошло».
Немецкие нейробиологи Ян Борн, Ульрих Вагнер и Штеффен Гайс в 2004 году впервые сумели количественно оценить взаимосвязь между сном и проницательными идеями у людей. Ученые воспользовались классическим психологическим тестом, зашифровав решение задачи в палиндроме — последовательности символов, которая одинаково читается слева направо и справа налево.
Участникам об этом не сообщили, и они принялись анализировать последовательность в целом, хотя на самом деле в том не было необходимости. При повторном тестировании на следующий день некоторую осведомленность о скрытой информации продемонстрировали 60% тех, кто после теста уснул, и всего 20% тех, кто не ложился спать.
Эксперимент, опубликованный в журнале Nature, стал первой демонстрацией количественной связи между сном и творчеством, однако не дал возможности определить, какая фаза сна наиболее тесно связана с творчеством. Остался открытым и вопрос: а существуют ли типы творчества, для которых определенная фаза сна особо полезна?
В последние два десятилетия серию экспериментов по этой теме провели Роберт Стикголд, Мэтью Уокер и Сара Медник. Полученные ими данные показали: творческому решению задач — будь то генерация анаграмм или гибкость словесных ассоциаций — помогает быстрый сон между ознакомлением с собственно задачей и ее решением.
Какое свойство быстрого сна может стимулировать реструктуризацию воспоминаний? Помимо большей корковой активности по сравнению с медленноволновым сном, быстрый сон характеризуется еще и уменьшением синхронизации нейронов с низкой степенью повторения последовательностей активации. Сон производит некий информационный шум, который может быть полезен для обучения, — эта идея натолкнула на интересные эксперименты на зебровой амадине[136].