Сибери Куинн – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 36)

– Nom d’un nom! – изумленно пробормотал де Гранден. – Что вы скажете на это, друг мой Троубридж?

– Я кое-что видел… – ответил я, содрогаясь от воспоминаний.

– Что вы видели? – быстро спросил он, как адвокат на перекрестном допросе неохотно отвечающего свидетеля.

– Что-то… похожее на женское лицо… – запинаясь, начал я.

– Nom de Dieu, да! – согласился он несколько истерично. – Женское лицо. Лицо без тела! Parbleu, друг мой, я полагаю, это происшествие достойно нашего вмешательства. Пойдемте, проверим-ка молодого Аглинберри.

Мы поспешили в дом, взбежали по лестнице и бешено заколотили в дверь.

– Э, что там? – отвечал нам веселый голос. В следующий момент дверь распахнулась, и перед нами предстал заспанный улыбающийся молодой человек. – Зачем вы ломитесь в дверь глубокой ночью? – пожелал узнать он. – Видели плохие сны?

– Ммм… мсье! – де Гранден запнулся. Его апломб куда-то испарился. – Вы хотите сказать – вы спали?

– Спал? – отозвался тот. – А зачем же я ушел в постель? Что случилось – вы поймали семейное привидение? – Он снова улыбнулся.

– Вы ничего не слышали, не видели, не знаете? Никто не вламывался в вашу комнату? – недоверчиво спросил де Гранден.

– В мою комнату? – он досадливо нахмурился и оглядел нас насмешливо. – Кажется, господа, вам лучше вернуться в постели. Может быть, мне не хватает чувства юмора, но я не понимаю этой шутки: будить человека среди ночи, чтобы рассказывать ему небылицы.

– Nom d’un chou-fleur! – де Гранден взглянул на меня и удивленно покачал головой. – Он спал все это время, друг мой Троубридж!

Аглинберри рассвирепел.

– Вы что, разыгрываете меня, парни?

– Шляпу, пальто и ботинки, мсье! – воскликнул в ответ де Гранден. – Пойдемте с нами и посмотрим на мерзавца, забитого как свинья на бойне. Пойдемте, мы расскажем вам, как он умер.

На следующий день по взаимному согласию мы опустили некоторые подробности смерти цыгана для следователей. Заключение гласило, что злодей погиб, «пытаясь ночью совершить взлом и проникнуть в дом Джона Аглинберри, тем самым совершая фелонию[95] против закона».

Цыган был похоронен на кладбище для нищих, а мы вернулись к нашим бдениям в доме с привидениями.

Аглинберри недоверчиво и с некоторым презрением отнесся к нашему рассказу о смерти цыгана.

– Чушь! – воскликнул он про таинственное, едва светящееся женское лицо в окне перед падением горе-грабителя. – На вас, парни, подействовали россказни о привидениях, и вы видите то, чего не было.

– Мсье, – ответил де Гранден с чувством оскорбленного достоинства, – вы так говорите, находясь во власти безграничного невежества. Если бы вы видели половину – pardieu, четверть или осьмушку того, что видел я, то перестали бы глумиться над вещами, которые не в состоянии понять. Как великолепно сказал мсье Шекспир: «Есть многое на небе и на земле, что и не снилось нашим мудрецам».

– Наверное, – отвечал наш хозяин, подавляя зевок. – Пусть мудрецы остаются там, где есть. А я пойду спать. Спокойной ночи. – И он поднялся по лестнице, оставив нас перед теплом потрескивающих в камине поленьев.

Де Гранден с жалостью покачал головой вслед юноше.

– Вот идеальный мсье Бэббит[96], – поделился он со мной. – Приземленный, материалистичный, напрочь лишенный воображения. Parbleu, у нас во Франции тоже такие есть! Разве не они смеялись над le grand[97] Пастером[98], объявившем о своем открытии скептическому миру? К сожалению, материалисты всегда среди нас. О! Что такое? Слышите, друг мой Троубридж?

Очень слабо, словно отголосок эха, по холодному воздуху темного дома до нас донесся перезвон колокольчиков.

– Это там, это звуки из библиотеки! – прошептал француз. – Ваш фонарик, друг мой Троубридж, ваш фонарик!

Я шарил лучом фонарика по высоким стенам мрачной библиотеки, но ничего более призрачного, чем книжные полки, наполненные не книгами, а скопившейся годами пылью, не обнаружилось. Тем не менее, мягкие чарующие звуки слышались из темноты, настойчиво призывая нас.

– Morbleu, как это странно! – воскликнул де Гранден. – Троубридж, Троубридж, друг мой, эти колокольчики зовут нас, зовут – о, cordieu, они здесь!

Он остановился перед резной панелью одного из книжных шкафов, присел и осмотрел резьбу из стилизованных цветов и фруктов, украшавших поверхность. Подвижными пальцами он ощупал поверхность, словно взломщик, ищущий комбинацию сейфа.

– Nom d’un fromage, вот она! – возликовал он, когда панель качнулась на невидимых петлях. – Троубридж, mon ami, regardez-vous!

За открытой панелью в небольшом тайнике мы обнаружили тщательно завернутый в льняные тряпицы пакет, покрытый пылью и пожелтевший.

– Свечи, пожалуйста, друг мой Троубридж! – скомандовал де Гранден, когда мы принесли нашу находку в зал. – Посмотрим, к какой тайне привели нас эти колокольчики! – Он опустился в кресло и принялся разворачивать льняные обертки.

– О! Что это? – Он размотал последнюю тряпицу и обнаружил кошель красной марокканской кожи – маленький несессер: в таком раньше путешественники носили иголки, нитки и пуговицы. Внутри оказался кусок грубого пергамента; к нему на шнурочке был привязан крошечный золотой колокольчик в виде ястреба, который легонько позвякивал под руками де Грандена.

Заинтересовавшись, я выглянул из-за плеча де Грандена, но был разочарован: пергамент был испещрен непонятными мне каракулями, напоминающими стенографические знаки.

– Гм… – де Гранден, рассматривая письмена, даже постучал в раздумье указательным пальцем по своим белым зубам. – Это потребует тщательного изучения, друг мой Троубридж, – пробормотал он. – Я знаю многие языки. В моем мозгу, как в Вавилонской башне, все разговаривают одновременно… Это, – он постучал пальцем теперь по пергаменту, – если я не ошибаюсь, язык хиндустани. Но перевод потребует значительного времени – дольше, чем горит свеча. Я постараюсь…

Он сбегал в спальню и возвратился с блокнотом и связкой свечей.

– Я поработаю здесь, – объявил он, усаживаясь перед камином. – Это надолго, так что можете отправляться спать. Следующие несколько часов я должен провести в одиночестве.

Я принял отставку с улыбкой, взял свечу и поднялся по лестнице.

– Eh bien, друг мой, вы спали словно убитый – сном праведника, не боящегося чистилища! – разбудил меня голос де Грандена на следующее утро.

Яркий солнечный свет проникал в нашу спальню через распахнутое окно, легкий ветерок шевелил занавески, но лицо моего друга соперничало в своем сиянии с наступающим днем.

– Победа! – воскликнул он, размахивая пачкой бумаг над головой. – Я завершил перевод, полностью. Рукопись поддалась мне! Садитесь, друг мой, и слушайте внимательно – потому что вы не захотите повторения этой истории снова!

Господин мой и повелитель сердца моего! В этот день решается судьба несчастной женщины, которая уже не сможет быть удостоена вашего внимания. Мне приказано отцом сделать выбор: либо отдаться священникам бога Кхандока и сделаться храмовой баядеркой[99] – мой повелитель знает, что это за жизнь, – либо идти в храм Омкара, бога Разрушения, чтобы стать курбан. Я решила совершить прыжок, мой господин, ибо нет другого пути для Амари.

Мы оба грешны: ты перед своим народом, я – перед своим. Мы посмели бросить вызов своей свободной любовью – но такая любовь запрещена между нашими расами. Варна запрещает это: законы моего народа и законы твоего народа. И всё же мы любили. Наша мечта о Кайласе разрушится, когда утренний туман пронзят алые копья солнца. Ты возвратишься к своему народу, Амари пойдет своим путем.

После прыжка мою грешную душу возьмут на Кайлас, где для курбан прощаются все грехи, даже любовь к человеку другой расы. Но кто откажется от прыжка, тот совершит столь великий грех, что тысячи перевоплощений не смогут искупить его.

В этой жизни стены варны стоят между нами, но потом, быть может, наступит жизнь, когда душа Амари переселится в тело женщины расы сахиба[100], или мой повелитель и хозяин облечется в плоть одного из народа Амари. Эти вещи не дано знать Амари. Одно только ей известно: на протяжении семи циклов времени, которые мы должны вытерпеть, и потом на всю вечность, когда даже боги исчезнут в пыли, сердце Амари будет неразлучно с сердцем сахиба, и никакие силы жизни и стены смерти не смогут удержать это.

Прощай, повелитель души моей, мы еще встретимся под другой звездой, и наши пробужденные души смогут вспомнить мечту нашей несчастной жизни. Всегда и везде Амари будет любить тебя, сахиб Джон.

– Ну? – спросил я по окончании чтения. – И что?

– Parbleu, друг мой, вот что! – ответил он. – Слушайте, вы не знаете Индии. А я знаю. В этой развратной стране считается, что женщина, придя к жертвеннику мерзкого бога Омкара и сбросившись со скалы вниз, на его кровавом алтаре обретет святость. Это как раз то, о чем пишет бедняга про «прыжок» в своей прощальной записке к любовнику. Курбан – это понятие, обозначающее на их отвратительном языке человеческое жертвоприношение. А Кайлас, о котором она говорит – это их языческое понятие рая. Варна между ними – это каста. Cordieu! Вы, англичане, американцы! Всегда сами понимаете, что нужно, а чего нельзя делать! Nom d’un coq! Почему мсье Аглинберри-старший не взял эту индуску в жены, если любил ее? Француз не поступил бы так! Но этот мог позволить любимой женщине сброситься со скалы для назидания толпы обезьяноподобных язычников, которые, без сомнения, теперь варятся в аду. А сам сбежал в Америку и построил особняк в пустыне. Особняк, pardieu! Что за дом без света любви, без шлепающих по полу ребятишек! Nom de Dieu de nom de Dieu, дом меланхоличных воспоминаний, это точно! Глупые люди! Они заслуживают la prohibition[101], и больше ничего!