Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 96)

– Вот как? И вы докажете это с помощью… – брови де Грандена недоверчиво приподнялись, и глазами он указал на покрытые вещи.

– С помощью них, – продолжил Беннетт. – Этой весной, будучи в Африке, я сошелся с подлым старым арабом, обладающим именем Абд-эль-Беркр, и, после применения разумного бакшиша, тот согласился раздобыть пару древних греческих гробов, которые он нашел на старом родном кладбище в пустыне. Старик-злодей знал достаточно и был способен различить христианские гробы и египетские саркофаги – во всяком случае, ни одного из последних не осталось по соседству с Александрией. И он был слишком правоверным мусульманином, чтобы нарушить могилы своих единоверцев, даже если они использовали бы хорошие гробы для похорон, которых не имели.

Я нанял старого нищего, поскольку, если он говорил правду, его находка стоила намного больше, чем она обходилась мне, а если он лгал – а, возможно, так оно и было, – я не много бы потерял из моего кармана. Как вы знаете, мусульмане взяли все, что не было приколочено, когда захватили город, и их потомки продолжали разорение. Несколько христианских кладбищ, переживших первое нападение Ислама, постепенно искоренили, и их обитатели безжалостно выкапывались из своих могил; разворовывались даже пустяковые украшения, что были погребены с ними. Так, даже если мы не обнаружим ничего существенного в этих двух гробах, возможно, мы найдем несколько старых монет или какие-нибудь старинные драгоценности – этого достаточно, чтобы отдать в Музей и показать, что время было потрачено не впустую.

Он остановился, сверкая глазами и приоткрыв губы, посмотрел на каждого из нас, трогательно ища слов поддержки.

– Боюсь, мы преследуем дикого гуся, друг мой, – немного устало ответил де Гранден. – В былые дни я раскапывал гробы вблизи Александрии, в Тунисе и Сидоне, но ничего, кроме отвратительных доказательств того, что плоть подвержена распаду, я не нашел. Желаю, чтобы ваши надежды оправдались. Но, судя по моему опыту, должен сказать, что арабский джентльмен предпринял весьма выгодную сделку для себя. Возможно, он сначала ограбил то, что было в могилах, а затем продал вам пустые ящики. Я боюсь, что у вас – как бы это сказать? – пустой мешок, mon enfant.

– Ну, так или иначе, они здесь, – ответил Беннетт со стыдливой усмешкой, сдернул изношенную нарядную скатерть с ближайшего гроба и взялся за молоток и зубило. – Начнем с этого, а?

По форме гроб немного походил на ванну где-то шести футов в длину и двух с половиной в высоту и был сделан, видимо, вручную – следы пальцев мастера остались на поверхности, – из какого-то рода твердой глины, очевидно обожженной в печи. В его верхней части, приблизительно в одном дюйме ниже соединения крышки и остова, находилось глиняное украшение в виде известного греческого символа яйца и стрелы, словно смоделированного на сдобе. Никаких других украшений и следов надписей на крышке не было.

– Сюда! – воскликнул Беннетт, закончив взламывать гроб. – Помогите мне с крышкой, доктор Троубридж!

Я наклонился вперед, чтобы помочь ему, оттаскивая длинную выгнутую кривую терракотовую плиту, и вытянул шею, чтобы рассмотреть интерьер гроба.

Что я ожидал там увидеть, я действительно не знал. Возможно, скелет, возможно, горстку зловонного праха, а скорее всего – вообще ничего. То, что увидели мои глаза, заставило их вылезти из орбит, – и, несмотря на предупреждающий крик Беннетта, крышка с грохотом упала на кирпичный пол.

На тюфяке из королевского пурпура, на крошечных подушечках в изголовье и в ногах покоилась женщина – вернее, девушка – такой бесподобной красоты, что могла бы послужить персонажем для восточного романа. Она была тонкой, – но не угловатой ребяческой тонкостью наших современных девочек, а обладала уже мягкими округлыми формами подающей надежды женственности. На ее оливковой солнечной коже сквозь бархатный загар проступала каждая фиолетовая вена. На ее груди покоились руки, в мягких ямочках, как у ребенка, с длинными отполированными ногтями, покрытыми золотыми пластинами или золотой краской – они сверкали как десять крошечных миндалевидных зеркалец под лучами шипящих лабораторных ламп.

Ее маленькие босые ноги без мозолей или любых шероховатостей, казалось, не топтали ничего жестче бархатных ковров, и теперь отдыхали на подушках из бархата. На щиколотках и запястьях были надеты браслеты из кованого золота с топазами, гранатами и ляпис-лазурью; столь же драгоценная диадема украшала лоб. Пелена из тончайшей ткани окутывала ее с шеи до коленей; ноги от коленей до щиколоток были укрыты блестящим оранжевым шелком, расшитым раковинами и розами.

Веки были натерты черной сурьмой, для придания дополнительного объема и глубины глазам. Полуоткрытые, словно в нежном дыхании спокойного сна, полные чувственные губы окрашены яркой киноварью. Ничто не напоминало о смерти, о склепе. Требовалось большое усилие, чтобы убедиться, что грудь ее не дышит, и что вся эта красота была запечатана в глину пятнадцать веков назад.

– Ах! – воскликнул я удивленно-восхищенно.

– Боже мой! – бормотал Эллсворт Беннетт, дыша со свистом сквозь зубы, недоверчиво глядя на прекрасный труп.

– Nom d’un chat de nom d’un chat! – почти закричал Жюль де Гранден, выглядывая на цыпочках из-за моего плеча. – Это Спящая Красавица en personne![245]

Быстрым движением он повернулся к юному Беннетту, и прежде, чем тот узнал о его намерении, крепко расцеловал его в обе щеки.

– Embrasse moi, mon vieux![246] – вскричал он. – Я же – великий дурак, вдвойне глупее Фомы неверующего! В моей голове не было ощущения, что добрый Господь обеспечит нам гуся! Parbleu, у нас здесь находка века, наша репутация обеспечена, наша известность будет сравнима с Буссардом, mordieu, но мы и так уже известны!

Надо отметить, как резко поменялось его настроение.

– Мы отправим ее в Музей! – продолжал он, ликуя. – Она покажет свою изумительную красоту всем, видящим нашу работу! Она должна быть… misère de Dieu[247], смотрите, друзья, она исчезает!

Это было верно. На наших глазах, как тень, исчезающая на экране, прекрасное существо в древнем гробу распадалось. Там, где только что лежал бесподобный образчик женского совершенства, происходило увядание, сморщивание – как с телом, долго погруженным в холодную воду.

Глазные яблоки уже распались, оставив пещеристые, незаполненные гнезда на лице, которое подобно увядшему цветку исчезло и иссушилось как мумия. Руки и ноги на наших глазах превратились в покрытые кожей кости; в течение следующих десяти минут скелет потерял свою форму – и только кучка пыли, похожей на серо-белый пепел кремации, осталась на фиолетовой ткани. Пока мы в испуге наблюдали за происходящим, все ткани, даже подушки и тюфяк, на которых недавно лежало прекрасное тело, растворились в воздухе. Всё, запечатанное от контакта с атмосферой в течение многих столетий, исчезло, пожранное воздухом, как пламенем. И только драгоценные камни и золотые украшения могли уверить нас, что тело прекрасной девушки лежало здесь всего лишь четверть часа назад.

Эллсворт Беннетт был первым, к кому вернулось самообладание.

– Sic transit gloria mundi![248] – заметил он, истерично смеясь. – Откроем другой?

Де Гранден дрожал как лист от нахлынувших чувств. Как и все его соотечественники, он был восприимчив к очарованию красоты, как ветви чувственного саженца к прикосновению, и зрелище, которому он был свидетелем, потрясло его всегдашнюю выдержку. Взявши узкий подбородок указательным и большим пальцами, он пристально уставился на пол, затем обратился к нашему хозяину, пожав плечами и одарив его одной из своих широких, быстрых волшебных улыбок.

– Не обращайте внимания на мою глупость, умоляю вас! – просил он. – Я не перенесу в другой раз такого индийского роскошества, но – настолько велико мое любопытство – я отдам в десять раз больше всех богатств Индии, чтобы осмотреть содержимое другого гроба!

Вместе с Беннеттом они взломали глиняную крышку гроба, и, через несколько минут, она поддалась и была готова к снятию.

– Осторожней, осторожней, друг мой Троубридж! – умолял де Гранден, когда мы втроем подняли плиту из хрупкой глины. – Кто знает, что мы обнаружим на сей раз? Под этой крышкой… quoi diable![249]

Вместо открытого гроба, как мы ожидали, под крышкой перед нашими пристальными взорами предстала другая поверхность, соответствующая по форме верхней.

Беннетт, в нетерпении увидеть то, что лежит ниже, собирался разбить молотком непрозрачную белую субстанцию, но крик де Грандена остановил его.

– Non, non! – предупредил француз. – Разве вы не видите, что на ней надпись? Отойдите, друзья мои! – Его быстрые противоречивые фразы звучали как военные команды. – Огня, огня, из любви к небесам! Пододвиньте лампы, иначе я умру от любопытства прежде, чем смогу расшифровать эти слова!

Мы с Беннеттом схватили каждый по лампе и склонили их над гробом. А маленький француз нагнулся вперед, нетерпеливо просматривая надпись.

Обтекаемое покрытие было сделано, казалось, из более мягкого, менее хрупкого вещества, чем внешняя крышка – из воска, решил я после беглого осмотра, – и на нем, сверху донизу было что-то написано маленькими греческими инициалами.