Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 75)

– Возможно, он не отправил их в стирку, – усмехнулся я. – Если бы я был где-то, где не должен был быть прошлой ночью, и обнаружил, что кто-то оставил на моем пути собаку-людоеда, я бы не спешил отправлять порванную одежду в прачечную, где она могла бы выдать меня.

– Tiens, вы прекрасно рассуждаете, друг мой, – сказал он, – но объясните мне: если в прачечной сегодня не нашлось разорванной ночной одежды мсье Джервэйза, то почему там оказались две женские ночные сорочки? Одна из них – mère Мартины, другая – мадемуазель Босуорт, и обе показывают как раз такую прореху, которая образовалась после вырывания вот этого куска ткани? – Он показал улику, которую мы нашли у собаки в то утро, и мрачно уставился на нее.

– Хм, похоже, что вы не обладаете только кислотным тестом[194], – ответил я легкомысленно; но серьезность, с которой он отнесся к моему обычному возражению, поразила меня.

– Morble, кислотный тест, сказали вы? – воскликнул он. – Dieu de Dieu de Dieu de Dieu, вполне возможно! Почему я не подумал об этом раньше? Может быть. Возможно. Кто знает! Это может быть так!

– Что в мире… – начал было я, но он прервал меня безумным жестом.

– Non, non, друг мой, не сейчас, – взмолился он. – Мне нужно подумать. Я должен задать этой пустой голове работу, для которой она так плохо годится. Давайте рассмотрим, давайте разложим, давайте размыслим! Parbleu, есть! – Он быстрым, нетерпеливым движением опустил руки со лба и повернулся ко мне. – Отвезите меня в ближайшую аптеку, друг мой. Если мы не найдем того, чего хотим, мы должны искать другое, в другом месте, пока мы это не обнаружим. Mordieu, Троубридж, друг мой, я благодарю вас за упоминание этого кислотного теста! Уверяю вас, много полезной правды содержится в доле шутки.

В пяти милях от Спрингвилла бригада рабочих ремонтировала дорогу, и мы вынуждены были свернуть. Полчаса медленной езды по ней привели нас в крошечный итальянский поселок, где ряд рабочих, изначально трудящихся в Лакаванне, купили заболоченные, низкие земли вдоль протоки и превратили их в образцовые сады. В начале единственной улицы, составлявшей деревню, красовалась аккуратно побеленная доска с надписью «Farmacia Italiana» рядом с грубо намалеванным изображением итальянского королевского герба.

– Вот, друг мой, – скомандовал де Гранден, потянув меня за рукав. – Давайте остановимся здесь на мгновение и спросим уважаемого джентльмена, который управляет этим заведением, о том, что мы должны узнать.

– О чем… – начал я, но сразу остановился, поняв бесполезность моего вопроса.

Жюль де Гранден уже выскочил из машины и вошел в маленькую аптеку.

Без преамбулы он обратился к аптекарю беглым итальянским потоком слов, получая односложные ответы, которые постепенно становились все более подробными, сопровождаясь размахиванием рук и поднятием плеч и бровей. То, о чем они говорили, я не мог знать, поскольку не понимал ни слова по-итальянски, но я слышал, как некоторые из них повторялись несколько раз в течение трехминутного оживленного разговора.

Когда де Гранден, наконец, повернулся, чтобы покинуть магазин, с благодарным поклоном хозяину, он был так близок к полному восторгу и удивлению, которых я никогда у него не видел. Его глазки были округлены от глубочайшего изумления, а его узкие красные губы сжаты под линией тонких светлых усов, будто он собирался издать тихий, беззвучный свист.

– Ну? – спросил я, когда мы вернулись в машину. – Вы узнали то, что вам было нужно?

– Э? – рассеянно ответил он. – Что я обнаружил… Троубридж, друг мой, я не знаю, что узнал, но вот в чем я уверен: те, кто сжигал ведьм в старину, не были такими уж глупцами, как мы думаем. Parbleu, в этот момент они ухмыляются нам из могил, или я очень ошибаюсь. Сегодня ночью, друг мой, будьте готовы сопровождать меня обратно в дом сирот, где дьявол одобряет тех, кто умело исполняет его дело.

В тот вечер он был похож на одну из муз, едва жуя и, казалось бы, не понимая, какую еду он взял, отвечая на мои вопросы рассеянно или совсем забывая о них. Он даже забыл зажечь свою обычную сигарету между ужином и десертом.

– Nom d’un champignon, – пробормотал он, рассеянно глядя в чашку с кофе. – Должно быть, так оно и есть… Но кто поверит?

Я вздохнул от досады. Его привычка бормотать вслух, но без объяснений своих мыслей, когда он словно передвигал фигуры на своей мысленной шахматной доске, всегда меня раздражала. Но я ничего не мог поделать с тем, чтобы заставить его не утаивать всей информации, пока он не достигнет кульминации тайны. «Non, non, – отвечал он, когда я просил его всё рассказать мне, – чем меньше я говорю, тем меньше опасности показать себе, что я большой дурак, друг мой. Позвольте мне рассудить это дело по-своему, умоляю вас». На том история и заканчивалась.

К полуночи он нетерпеливо поднялся и указал на дверь.

– Поедемте, – предложил он. – За час или чуть больше мы достигнем нашего места назначения, и это должно стать подходящим временем, чтобы увидеть то, что, боюсь, мы увидим, друг мой Троубридж.

Мы проехали по дороге в Спрингвилл в тишине ранней осенней ночи, повернули в сиротский приют и припарковались перед зданием администрации, где жил суперинтендант Джервэйз.

– Мсье, – тихо сказал де Гранден, мягко постучав в дверь суперинтенданта, – это я, Жюль де Гранден. За все то, что я причинил вам, я смиренно извиняюсь, и теперь хочу, чтобы вы мне помогли.

Маленький седовласый чиновник, помаргивая от сна и удивления, впустил нас к себе и весьма насмешливо улыбнулся.

– Что вы хотите, чтобы я сделал для вас, доктор де Гранден? – спросил он.

– Я хотел бы, чтобы вы провели нас в спальные апартаменты mère Мартины. Они в этом здании?

– Нет, – с удивлением ответил Джервэйз. – У матери Мартины свой собственный коттедж в южной части приюта. Ей нравится приватность отдельного дома, и мы…

– Précisément, – согласился француз, энергично кивая. – Боюсь, я хорошо понимаю ее любовь к частной жизни. Пойдемте, пойдемте. Вы покажете нам дорогу?

Коттедж матери Мартины стоял у южной стены приюта для сирот. Это было аккуратное маленькое здание в стиле полубунгало, построенное из красного кирпича и снабженное низким широким крыльцом из белого дерева. Только стрекотанье сверчка в высокой траве и долгие, меланхолические крики вороны в ближайших тополях нарушали тишину звездной ночи, когда мы бесшумно шли по кирпичной дороге, ведущей к дверям коттеджа. Джервэйз собирался поднять полированный латунный молоток, украшавший белые панели, но де Гранден схватил его за руку, призывая не шуметь.

Тихо, как тень, с поднятым указательным пальцем, предупреждающим нас о молчании, маленький француз крался от одних широких окон на фасаде к другим, пристально вглядываясь в затемненный интерьер и составляя в уме план дома.

В задней части коттеджа находилась одноэтажная пристройка, в которой, очевидно, размещалась кухня. И здесь жалюзи были плотно закрыты, хотя под нижними краями появилась небольшая узкая полоска света.

– Ah… bien! – выдохнул француз, прижимая орлиный нос к оконному стеклу и стараясь проникнуть взглядом сквозь покрывающую завесу.

Пока мы стояли в темноте, маленькие вощеные усы де Грандена дернулись на концах, как у настороженного кота. Мы с Джервэйзом пребывали в полном недоумении, но следующий шаг француза наполнил нас тревогой.

Покопавшись во внутреннем кармане, он вытащил маленький блестящий стеклянный предмет, увлажнил его кончиком языка и приложил к окну, медленно потянув вниз, потом в сторону, затем вверх, – описав равносторонний треугольник на стекле. После этого он достал из другого кармана нечто, похожее на плотный бумажный квадратик, поспешно разорвал его и приклеил к стеклу. Только когда операция была завершена, я понял, что он сделал. «Пластырь», который он приложил к окну, был не более чем квадрат мухоловной бумаги, и его липкая поверхность не позволяла слышать тихий звон. Когда де Гранден закончил вырезать треугольник из оконного стекла, он осторожно извлек его с помощью приклеенной бумаги.

Закончив, мой друг вытащил маленький перочинный нож и принялся аккуратно вырезать дыру в жалюзи, освобождая место для обзора.

Некоторое время он стоял так, глядя в шпионскую дыру, и выражение на его узком лице переходило от сосредоточенного интереса к почти невероятному ужасу, и наконец, к безумной, неумолимой ярости.

– À moi, Trowbridge, à moi, Gervaise![195] – крикнул он, едва не завизжав, потом бесцеремонно выдавил плечом стекло, раскрошив его на дюжину кусочков, и прыгнул в освещенную комнату.

Я как можно быстрее забрался за ним, и изумленный суперинтендант последовал за мной, тихо выражая протест против нашего грабительского вторжения в дом миссис Мартины.

Один взгляд на разыгравшуюся в комнате сцену отмел все мысли о нашем правонарушении.

Прямо перед нами, спиной к ярко пылающей кухонной печи, стояла некогда спокойная мать Мартина, окутанная от горла до колен просторной одеждой. От ее спокойствия не осталось и следа, когда она увидела дрожащего маленького француза, который вытянул в ее сторону обвинительный палец. На ее цветущем лице с гладкой кожей возникла такой бешеная ярость, которую я не мог даже вообразить. Ее губы сузились, обнажив зверский оскал зубов, а голубые глаза взирали на нас с ненавистью. В углах ее обезображенного рта пузырилась белая пена, челюсть вытянулась вперед, как у разъяренной обезьяны. Никогда в жизни, ни на одном лице, – на зверином или людском, – я не встречал такого выражения.