Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 62)

– Хм, никто так не несчастлив, как убивший себя, если верить богословам, – заметил я.

– Это верно, – ответил де Гранден, потом задумчиво пробормотал про себя: – Уничтожение… уничтожение тела и жертвование душой, mordieu, это странно, это не праведно!

Француз допил свой кофе одним глотком и соскочил с кресла.

– Я ухожу! – резко объявил он у дверей.

– Куда?

– Куда? Куда мне идти, как если не овладевать историей этих столь загадочных дел? Я не буду отдыхать, спать, есть, пока мои руки не нащупают нить таинственного мотка.

Де Гранден остановился в дверях, и легкая детская улыбка озарила его обычно суровые черты.

– Но я вернусь сразу, как только моя работа будет завершена. Прошу вас, скажите, чтобы добрейшая Нора приготовила на ужин еще один из этих ее великолепных яблочных пирогов.

Спустя сорок секунд дверь закрылась, и из окна эркера в столовой я увидел затянутую в синюю шиншиллу и серый гарус аккуратную фигурку, удаляющуюся по тротуару. Эбеновая трость моего друга быстро ударяла по камням, в то время как мысли стремительно вертелись в его активном мозгу.

– Я несчастен, ибо мои способности исчерпаны, – объявил он вечером, когда прикончил третью огромную порцию яблочного пирога, сдобренную острым ромовым соусом, и печально посмотрел на свою пустую тарелку. – Eh bien, возможно, это тоже хорошо. Съев больше, я не смог бы мыслить ясно, а ясная мысль – это то, что мне понадобится этим вечером, друг мой. Поехали, мы должны ехать.

– Ехать куда? – вопросил я.

– Послушать, как преподобный и почтенный мсье Мунди произносит свою проповедь.

– Кто? Эверард Мунди?

– Ну, конечно, кто же еще?

– Но… но, – пробормотал я, недоверчиво глядя на него, – почему мы должны идти в молитвенный дом, чтобы слушать этого человека? Я не могу сказать, что меня особенно впечатлила его система, и… разве вы не католик, де Гранден?

– Кто может знать? – отвечал он, закуривая сигарету и задумчиво уставившись в свою чашку с кофе. – Мой отец был гугенотом из гугенотов; когда-то, в судьбоносную ночь двадцать четвертого августа тысяча пятьсот семьдесят второго года, мой прапрадед защищал свободу на улицах Парижа. Моя мать была воспитана в монастыре и была столь же благочестивой, сколь любой человек с чувством юмора и живостью ума может быть. Один из моих дядей – тот, в честь кого я назван, – был как брат похож на великого Дарвина, и на не менее великого Хаксли. Что же касается меня, – он поднял брови и плечи одновременно и смущенно поджал губы, – каким должен быть человек с таким наследием, друг мой? Но пойдемте, мы задерживаемся, мы медлим, мы теряем время. Давайте поспешим. У меня есть мысль послушать, что должен сказать этот мсье Мунди, и понаблюдать за ним. Видите, у меня здесь билеты в четвертый ряд.

Весьма озадаченный, но ничуть не сомневающийся, что нечто большее, чем простое желание услышать нашумевшего проповедника, побудило маленького француза пойти в молитвенный дом, я встал и отправился с ним.

– Parbleu, что за день! – вздохнул он, когда я повернул свою машину к центру города. – Бегал от кабинета коронера до гробовщиков, от гробовщиков до больниц. Я разговаривал со всеми, кто мог пролить свет на эти странные смерти, но, кажется, не продвинулся дальше, чем когда начал. То, что я узнал, служит только тому, что дразнит мое любопытство; я не обнаружил…

Он развел руками обнимающим мир жестом и замолчал.

Молельный дом Джачин, где преподобный Эверард Мунди проводил свою серию собраний всеконфессиального обновления, когда мы прибыли, был переполнен. Но наши билеты пропустили нас через теснящуюся толпу наполовину скептичных, наполовину верующих людей, и мы вскоре устроились на местах, где каждое слово, произнесенное проповедником, можно было с легкостью услышать.

Прежде чем вступительный гимн был закончен, де Гранден пробормотал мне совершенно непонятное оправдание и исчез в проходе, а я устроился на своем месте, чтобы насладиться службой, насколько мог.

Преподобный мистер Мунди был высоким мужчиной с продолговатым лицом, среднего возраста, немного склонным к разглагольствованию и провозглашению банальностей, но, вероятно, искренний в послании к своей пастве. С некоторым цинизмом прихожанина, который с долей презрения глядит на подобные религиозные бдения, я обнаружил, что все больше и больше интересуюсь историей возрождения, которую должен был рассказать проповедник. Мое внимание было приковано не столько его словами, сколько искренностью его манер и прекрасной сценической постановкой. Когда помощники собрали денежные подношения и был исполнен последний гимн, я с удивлением обнаружил, что мы провели два часа в молельном доме. Если бы кто-нибудь спросил меня, я бы сказал, что на службу ушло, скорее всего, полчаса.

– Ну, друг мой, вы сочли это интересным? – спросил меня де Гранден, когда присоединился ко мне в вестибюле и взял меня под руку.

– Да, весьма, – признался я, и потом сказал немного сердито: – Я думал, вы тоже хотели его послушать – это была ваша идея прийти сюда. Что заставило вас убежать?

– Прошу прощения, – отвечал он с усмешкой, которая опровергала его слова. – Но было необходимо, чтобы я жарил другую рыбу, когда вы слушали речь преподобного джентльмена. Вы отвезете меня домой?

Мартовский ветер, после перегретой атмосферы молельного дома, пронизывал пальто насквозь, и я чувствовал, что невольно дрожу, когда мы ехали по тихим улицам. Странно, я также чувствовал себя довольно сонно и дурно. К тому времени, когда мы добрались до широкой, обсаженной деревьями авеню у моего дома, я отчетливо ощутил неприятное, постоянно растущее чувство недомогания, какое-то раздражающее необоснованное беспокойство. Воспоминания давно забытых лет теснились в моей памяти без всякого повода и причины. Мое сознание наполнили: случай с несправедливым преимуществом, которое я получил над младшим мальчиком в государственной школе; воспоминания о мелкой, бесполезной лжи, о случаях непослушания, совершенных, когда мне было не более трех лет; наконец, эпизод моей юности, который я не вспоминал около сорока лет.

Мой отец принес в дом маленького бродячего котенка, и я, с бессознательной жестокостью ребенка, напал на него, дразня этот жалкий пучок потрепанного меха; наконец, подбросил его почти до потолка, чтобы проверить байку, которую я часто слышал, что кошка всегда приземляется на ноги. Мой эксперимент оказался исключением, которое доказывало правило: бедный, полуживой кот упал прямо на спину, на твердый пол, немного помучился, и затем отказался от всех своих девяти кошачьих жизней.

После трепки, которую я получил, память об этом непреднамеренном убийстве еще долго преследовала мою мальчишескую совесть, и частенько я просыпался в ночи, горько плача в подушку и раскаиваясь.

Теперь, спустя сорок лет, мысль о смерти этого котенка вернулась так же отчетливо, как и в ту ночь, когда тщедушное маленькое тельце отдавало свою жизнь на нашем кухонном полу. Как я ни старался, я не мог выкинуть его из памяти, хотя потом уже казалось, что невольное преступление в моем детстве стало невероятным, несмотря на его истинную важность.

Я тряхнул головой и провел рукой по лбу, словно спящий, внезапно проснувшийся и отгоняющий затянувшееся воспоминание о неприятном сне, но призрак котенка, подобно призраку Банко[170], не исчез.

– Что такое, друг мой Троубридж? – спросил де Гранден, пристально глядя на меня.

– О, ничего, – ответил я, припарковал машину перед нашей дверью и выскочил на тротуар, – я просто думал.

– Ah? – сказал он с усилившимся акцентом. – И о чем вы думали, друг мой? О чем-то неприятном?

– Нет, ничего важного, чтобы выражать это словами, – коротко ответил я и направился к дому, держась впереди него, чтобы он не задавал свои вопросы дальше.

Это, однако, я сделал ему назло. У деликатных женщин и Жюля де Грандена есть врожденное чувство понимать без слов, когда разговор собеседнику неприятен. И кроме пожелания мне спокойной ночи, он не произнес ни слова, отправляясь спать. Но когда я открывал дверь, он окликнул меня из холла: «Если будете нуждаться во мне, помните, вам нужно только позвать».

– Гмпф! – тихо пробормотал я, закрыв дверь. – Нуждаться в нем? Почему, черт возьми, я буду нуждаться в нем?

И когда я разделся и забрался в постель, мысль об убитом котенке по-прежнему оставалась со мной и раздражала меня больше, нежели слабое жало раскаяния, которое она вызывала раньше.

Как долго я спал, не знаю. Знаю только, что проснулся в одну секунду, сел на кровати и всмотрелся в темноту комнаты, отчаянно пытаясь пронзить мрак глазами.

Где-то, – далеко или близко, не могу сказать, – завопил длинным, плачущим криком кот, на миг замолк, а затем снова завопил много громче. Есть немного звуков, которые можно услышать глухой ночью чаще, чем крик рыдающего кота; и этот был особенно тоскливым, почти укоризненного тона.

– Заткните зверя! – сердито воскликнул я и откинулся на подушку, тщетно пытаясь вернуть прерванный сон.

Снова прозвучал вопль, неопределенный в отношении местоположения, но более громкий, более продолжительный, даже, казалось, более свирепый по тембру, чем тот, что я впервые услышал во сне.

Я взглянул на окно с туманной мыслью о том, чтобы швырнуть книгу, или ботинок, или другой удобный летательный аппарат, а потом внезапно затаил дыхание. В просвете между занавесками сидел самый большой, самый свирепый котище, которого я когда-либо видел. Его глаза, казалось, такие же большие, как масленки, смотрели на меня, фосфоресцируя зеленым пламенем и каким-то демоническим свечением, подобного которому я никогда не видел. Широко раскрытая красная пасть издавала ядовитое, беззвучное шипение, и казалась почти такой же большой, как у льва, а ужасные, заостренные уши были прижаты к закругленной морде, как будто он приседал перед боем.