Сибери Куин – Ужас на поле для гольфа. Приключения Жюля де Грандена (страница 127)
– Мадемуазель? – тихо позвал он. – Мадемуазель Данро, вы здесь?
Он посветил лучом фонарика, и мы увидели огромную комнату, с высокими стенами из резного дуба, большую кровать с балдахином, несколько кафедральных стульев и один или два массивных железных сундука, но не нашли никого живого.
–
Хотя эта комната была несколько больше, она была похожа на другие в доме, – облицованная довольно грубо вырезанной, почерневшей древесиной на всю высоту стен – огромными вытесанными топором бревнами, – и устеленная восьмиугольной мраморной черно-белой плиткой. Мы обошли каждый дюйм, ища хоть какой-то секретный выход, – потому что, кроме тех дверей, в которые мы вошли, других не было. Два больших окна с полупрозрачными стеклами были обрамлены металлическими рамами, надежно прикрепленными к стенам. Как ни странно, покинуть комнату было невозможно.
В дальнем конце квартиры стоял шкаф для одежды, изысканно украшенный резными сценами охоты и битвы. Открыв одну из двойных дверей, де Гранден осмотрел интерьер, который, как и снаружи, оказался резным во всех доступных местах.
– Гм? – сказал он, осматривая стены в свете фонарика. – Возможно, это прихожая… Ха!
Он прервался, указав на резную группу в центре одной из задних панелей. Она представляла собой процессию охотников, возвращающихся с оленями, кабанами и другими животными, привязанными к длинным кольям, которые охотники несли на плечах. Люди пробирались через арочный вход в замок, большие двери которого были распахнуты. По-видимому, одно из дверных полотен исчезло с доски, на которой она была вырезана.
–
Наклонившись вперед, он резко отпустил расшатанную дверь, и вся задняя панель шкафа скользнула вверх, открыв узкое отверстие.
– И что у нас здесь? – спросил де Гранден, разглядывая с фонариком секретный дверной проем.
Перед нами на три-четыре фута лежал каменный пол, износившийся, гладкий в центре, как будто отшлифованный шагами множества ног. За ним начинался пролет узких каменных лестниц, которые круто уходили вниз, как в чудовищный дымоход.
Де Гранден повернулся ко мне, и его маленькое, сердцевидное лицо было более серьезным, чем я когда-либо видел.
– Троубридж, дорогой, добрый друг, – сказал он таким тихим и хриплым голосом, что я едва мог разобрать его слова, – мы сталкивались со многими опасностями – опасностями духа и опасностями плоти, – и мы всегда побеждали. На этот раз мы не сможем. Если я не ошибаюсь, на этих ступенях лежит зло, более древнее и сильное, чем мы встречали до сих пор. Я вооружился против него оружием религии и науки, но… я не знаю, что они будут использовать. Скажите, готовы ли вы вернуться в свою постель? Я не буду думать о вас хуже, потому что никто не обязан смотреть на это безрассудно, и теперь нет времени объяснять. Если я выживу, я вернусь и расскажу вам все. Если я не вернусь с дневным светом, узнайте, что я погиб, и подумайте обо мне, как о том, кто очень вас любил. Не скажете ли вы теперь «прощай», старый друг? – Он протянул руку, и я увидел, как его длинные гладкие пальцы дрожат от едва сдерживаемого напряжения.
– Нет! – горячо ответил я, уязвленный его предложением. – Я не знаю, что там внизу, но если вы пойдете, я тоже пойду!
Прежде чем я понял, что он хочет, он обнял меня за шею и поцеловал в обе щеки.
– Итак, вперед, мой храбрый товарищ! – воскликнул он. – В эту ночь нам предстоит такое сражение, какое не велось с тех пор, как святой Георгий убил чудовище!
VII
Мы направились по круглой витой нисходящей спирали, – я насчитал сто семьдесят шагов, – углубляясь в черную тьму. Наконец, когда я начал испытывать головокружение от бесконечных штопорных поворотов, мы дошли до крутого наклонного туннеля, покрытого гладкой черно-белой плиткой. Мы поспешили вниз, пока не прошли расстояние футов в сто, затем спустились примерно на столько же, сколько и по первой лестнице.
– Осторожно, осторожно, друг мой, – шепотом предупредил француз.
Остановившись и пошарив в кармане пиджака, мой спутник шагнул к барьеру и положил левую руку на тяжелую кованую железную защелку. Портал чуть качнулся, когда он коснулся его, и следом из темноты раздалось:
–
Де Гранден осветил фонариком дверной проем, обнаружив высокую фигуру в блестящих черных доспехах, на которые была накинута обычная коричневая монашеская ряса. Часовой носил прическу бобриком, похожую на стрижку, любимую детьми сегодня; на желтоватых щеках прорастали зачатки редкой бородки. Под лучом фонарика де Грандена обнаружилось молодое слабовольное лицо; но злоба была уже хорошо знакома ему.
–
– Те, кто на службе Всевышнего Бога,
– Ой! – резко крикнул тот, скорчившись. – Не прикасайся ко мне, добрый
– Ха – а так? – де Гранден скрежетнул зубами и провел разветвленной веточкой вниз по лицу часового. Удивительно, но юноша, казалось, сжался и сморщился.
Дрожа и содрогаясь, он наклонился вперед, упал на колени, рухнул на пол и пропал! Остались только меч, доспехи и ряса.
В сотне футов далее наш путь преградила другая дверь, шире, выше и тяжелее первой. Пока никто не охранял ее, но она была так твердо заблокирована, что все наши усилия оказались напрасными.
– Друг мой Троубридж, – объявил де Гранден, – кажется, нам придется взломать этот замок, как и тот. Продолжайте следить, пока я открываю для нас путь.
Он поднялся и отодвинул затвор, закрывающий глазок в толстых панелях двери; затем, опустившись на колени, вытащил проволочки и начал работать над замком.
Вглядевшись в крошечный глазок, я увидел часовню, имеющую круглую форму, с напольными плитами из полированного желтого камня, инкрустированные там и сям пурпурными бляшками.
В сиянии шаткой желтой лампы над алтарем и в мерцании нескольких оплывших церковных свечей, я увидел, что помещение было увенчано сводчатым потолком, поддерживаемым рядом сходящихся арок, а портал каждой арки крепился резным изображением огромной человеческой ноги, которая покоилась на короне отвратительной получеловеческой головы, попирая ее и придавая ей адскую гримасу смешанной боли и ярости.
За желтой лампой святилища виднелся алтарь, к нему вели три низкие ступени; на нем находилось высокое деревянное распятие, с которого была снята фигура, и к которому пригвоздили, как непонятную карикатуру, огромную черную летучую мышь.
Скобы, прикрепляющие бедное животное к кресту, должны были поранить его неминуемо, потому что оно яростно стремилось освободиться. Я приглушенным шепотом описал эту отвратительную сцену де Грандену, пока он работал с замком, потому что, несмотря на отсутствие признаков жизни, кроме замученной летучей мыши, я чувствовал, что меня в темноте слушают чьи-то уши.
– Хорошо! – хмыкнул он, справившись со своей задачей. – Возможно, мы еще успеем, добрый друг.
Когда он говорил, раздался резкий щелчок, и тяжелые болты двери отскочили под давлением его импровизированной отмычки.
Медленно, осторожно, дюйм за дюймом, мы заставили большую дверь повернуться. И пока мы были заняты этим, из задней части круглой часовни раздались мягкие приглушенные звуки григорианского пения, и что-то белое стало приближаться к нам сквозь тьму.
Это был человек, одетый в латы из черной стали, которые покрывал белый плащ, украшенный перевернутым страстным крестом. В руках он нес широкую чашу, наподобие тарелки для милостыни. В ней лежал мерзкий нож с кривым лезвием.
Он поднялся вверх по ступенькам к алтарю, издевательски преклонил колена, поставил чашу, и затем, грубо хохоча, плюнул на перекладину креста и опустился вниз.
Словно по сигналу из мрака вышли люди в латах, расположившись в два ряда, – справа и слева от алтаря, вынули свои длинные мечи из ножен, сдвинули их вместе, образовав между рядами арку из сверкающей стали.
Так тихо, что я скорее почувствовал, а не услышал, де Гранден подавил вздох, когда лезвия сошлись с лезвиями. Еще двое вооруженных мужчин, каждый из которых нес дымящееся кадило, шагнули вперед под кровлю стали. Запах ладана сделался сильным, едким, сладким, и он дурманил наши головы, как дым каких-то проклятых наркотиков. А потом наши глаза расширились при виде фигуры, медленно двигавшейся позади латных служителей.
Церемонно, шаг за шагом, она выступала, как невеста, идущая под сенью поднятых мечей на военной свадьбе, и мои глаза ослепли от ее красоты. Молочно-белая, изящная и гибкая, как очищенная ивовая лоза, одетая только в драгоценную красоту своей жемчужной белизны, с длинными бронзовыми волосами, разметавшимися с бледного лба к покатым плечам, прибыла Данро О’Шейн. Ее глаза были закрыты, как во сне, и на ее красных, пухлых губах лежала мечтательная полуулыбка невесты, которая шествует по проходу, чтобы встретить своего жениха, – или неофита, идущего к алтарю, чтобы овладеть своей новой профессией. И когда она двигалась, ее гибкие, длинные пальцы медленно взмахивали взад и вперед, творя фантастические арабески в воздухе.