Шуй Тянь-Эр – Зимняя бегония. Том 1 (страница 50)

– Старый Хоу, у вас в опиумной пасте порох подмешан, что ли? Вы среди актёров всеми уважаемый старший товарищ, так чего же вы размениваетесь на грязные словечки? Шан-лаобань выступает прекрасно, и говорить тут нечего, а вы своими речами напрашиваетесь на неприятности!

Хоу Юйкуй захихикал:

– Ну хватит, заставил господина бэйлэ переживать. Не будем об этом, не будем больше! – Он испустил протяжный вздох, потянулся всем телом и добавил: – Однако хорошо он выступает или нет – на вас в этом вопросе полагаться нельзя.

Ню Байвэнь решил снова растолковать ему, как велики таланты Шан Сижуя и как они разносторонни, набрав в грудь воздуха, он уже собрался было пуститься в пространные рассуждения. Однако Хоу Юйкуй не желал его слушать, отвернувшись, он приказал своей свите разжечь для него опиумную трубку:

– Виноват, ваша светлость бэйле, мне нужно ещё затянуться. Я достиг уже преклонных лет, силы не те, что были раньше…

Бэйлэ Аню не хотелось с ним препираться, расплывшись в улыбке, он придвинулся к Шан Сижую. А тот вдруг резко развернулся, и Ню Байвэнь, чьи нервы и так были натянуты подобно струне, испугался, что Шан Сижуй собрался уйти. Преградив Шан Сижую дорогу, он горячечно зашептал:

– Шан-лаобань! Шан-лаобань! Ответственность за сегодняшнее представление целиком лежит на мне, вам никак нельзя чинить мне препятствия! Хоу-лаобань человек с тем ещё характером! Вы взгляните на меня! Взгляните на моё лицо, сделаете вы всё как надо или нет?

Шан Сижуй остолбенел и, глядя на него, проговорил:

– Вы посторонитесь, мне нужно идти готовиться к представлению.

Несмотря на свой ребячливый нрав, Шан Сижуй, который заводился с пол-оборота, очень уважал старших и всегда извинял их, никогда он не стал бы дерзить им или же в раздражении бежать прочь. Он гримировался под трескотню бэйлэ Аня, а Хоу Юйкуй всё ещё лежал на кушетке, не спеша покуривая опиум, словно мысли о выступлении на сцене уже вылетели у него из головы. Гримируя лицо, Шан Сижуй напевал мелодию из «Склона Уцзяпо». Как только он отдавался во власть оперы, на душе у него тут же становилось легко. На соседнем столе лежало два-три бутафорских серебряных слитка, и он протянул руку, чтобы потрогать их и рассмотреть. Бэйлэ Ань сказал:

– Хотя эти слитки очень лёгкие, но выглядят совсем как настоящее серебро.

Шан Сижуй со смехом проговорил:

– Потому что они посеребрённые.

Хоу Юйкуй вдруг окликнул его строгим голосом:

– Положи на место! Это высочайший дар императора, как ты смеешь его касаться!

Шан Сижуй застыл с серебром в руке. Спеша предупредить гнев бэйлэ Аня, Ню Байвэнь торопливо выхватил из рук Шан Сижуя слиток и положил на место, успевая подмигнуть и поклониться малым поклоном Шан Сижую и сказать доброе слово Хоу Юйкую в качестве извинений: он рассказывал тому какие-то новости, пытаясь отвлечь от Шан Сижуя. У Ню Байвэня душа в пятки ушла, к тому же он умирал от усталости: руководить театральной труппой намного легче. Наконец с большим трудом Хоу Юйкуй под присмотром Ню Байвэня облачился в театральный костюм. Уже стемнело, а сцена засияла огнями, атмосфера царила оживлённая и величественная. Воодушевление уже захватило всех гостей, они бродили по саду, болтая и перешучиваясь, и это место словно превратилось в маленький традиционный китайский театр.

После нанесения грима Хоу Юйкуй значительно похорошел, его лицо округлилось, глаза стали большими, а брови – густыми, и он приобрёл мужественный облик Сюэ Пингуя. Шан Сижуй уставился на туфли Хоу Юйкуя, потом начал теребить рукав своего костюма, а затем невольно принялся грызть ногти. Посидев на стуле, он вдруг вскочил, топнул ногой пару раз и снова уселся. Ню Байвэню и бэйлэ Аню показалось, что он или ужасно взволнован, или же ему приспичило помочиться. Уж наверняка это была малая нужда, а не волнение. Это же сам Шан Сижуй! Где он только не выступал! Если говорить о высоком положении зрителей, в Тяньцзине он играл перед самим императором; если же говорить о страхе перед публикой – во время гастролей в Шанхае в театре «Тяньчан» были заполнены все три тысячи мест. Он вышел победителем из всех сражений, а сегодняшнее представление ни черта не стоит, так чего ему волноваться! Ню Байвэнь тихонько проговорил:

– Шан-лаобань, не желаете ли сперва сходить облегчиться? До выхода на сцену ещё долго.

Шан Сижуй покачал головой, всей душой он был отдан единственному занятию: грыз ногти. Представление «Восемь бессмертных переправляются через море» вот-вот должно закончиться. Хоу Юйкуй отдыхал, прикрыв глаза. Вдруг он произнёс:

– Хватит грызть, а то так без ногтей останешься.

Шан Сижуй покраснел и опустил руку. Приоткрыв один глаз, Хоу Юйкуй взглянул на него:

– Боишься?

Шан Сижуй испуганно пролепетал:

– Я ещё не выступал с вами на одной сцене.

Хоу Юйкуй холодно усмехнулся:

– Это ни к чему. «Склон Уцзяпо» – старая пьеса, которую ставят уже много лет. Просто играй, не отступая от правил, поменьше всех этих трюкачеств, и никто не станет обливать тебя кипятком.

От его насмешливых слов Шан Сижуй запереживал ещё сильнее и снова принялся грызть ногти. Разумеется, он волновался не из-за семейного торжества старой княгини – он волновался из-за Хоу Юйкуя, который, бесспорно, был божеством в его глазах, и о возможности сыграть с ним на одной сцене Шан Сижуй прежде мог только мечтать. Сегодня Шан Сижую предоставился случай настолько редкий, что и за сто лет не сыскать, и если он хоть немного оступится, то будет терзаться раскаянием до конца своей жизни!

Сяо Лай прекрасно понимала, о чем он думал. Шан Сижуй захотелось достать пластинку Хоу Юйкуй и внимать ей, подобно буддийским мантрам, не хватало только установить ритуальную табличку как своему благодетелю и подносить ей дары. Унижение, которому Хоу Юйкуй подверг Шан Сижуя, разгневало других людей, Сяо Лай же эти язвительные слова ужасно расстроили. А от покладистого и смиренного вида Шан Сижуя у неё сжималось сердце.

Сяо Лай стояла рядом с Шан Сижуем, чуть ли не прижимаясь к нему, надеясь тем самым хоть немного подбодрить его и вселить уверенность. Хоу Юйкуй открыл глаза, скользнул по Шан Сижую взглядом и подумал: «Я же велел тебе не грызть ногти, а ты опять за своё?» Он недовольно хмыкнул, и Шан Сижуй поспешил отдёрнуть руку. Склонив голову, Ню Байвэнь усмехнулся, Хоу Юйкуй мельком взглянул на него, надел накладную бороду и приготовился к выходу на сцену. Он и сам не заметил, как благодаря скромности и послушности Шан Сижуя его отношение к тому несколько смягчилось.

Ван Баочуань, верная данному обещаю, восемнадцать лет ждала своего мужа Сюэ Пингуя в ледяном яодуне[152]. Это была первая встреча супругов после долгой разлуки, и Сюэ Пингуй, прикинувшись сластолюбцем, приставал к своей жене, желая испытать её, в самом ли деле она добродетельная женщина.

Прежде чем выйти на сцену, Шан Сижуй сомкнул веки, а когда открыл глаза вновь, то скромный и почтительный юный актёр исчез. В его взгляде открылась гордость и решительность Ван Баочуань, её несгибаемая и пылкая натура, и он стал держать себя с особым достоинством. Хоу Юйкуя это поразило, он почувствовал, что перед ним в самом деле стоит добродетельная утончённая супруга, и сам он в ответ стал истинным Сюэ Пингуем. Этот отрывок предъявлял высокие требования к дыханию актёра и его произношению, и допустить ошибку или проглотить слова либретто было очень легко. Шан Сижуй поистине был великолепен, каждое его слово звучало звонко и дышало энергией, стремительно срываясь с его уст, а сам он сохранял спокойствие и невозмутимость, лишний раз подтверждая, что достоин своего имени – и как певец, и как актёр. Даже Хоу Юйкуй не смог отыскать изъяна в его выступлении. Больше того, оно его заворожило.

Чэн Фэнтай уже привык к тому, что Шан Сижуй меняет роли одну за другой: сейчас он добродетельная супруга, а через минуту – очаровательная до мозга костей кокетка. Попивая чай, с лёгкой улыбкой он глядел на сцену. Он ничего не понимал в театре, зато понимал Фань Лянь. Он одобрительно прищёлкнул языком:

– Сегодня вечером Шан-лаобань и впрямь не такой, как обычно.

Чэн Фэнтай спросил:

– И в чём же он не такой?

– Полностью вжился в роль, да ещё с такой энергией. Ну а как же, когда ты на одной сцене с Хоу Юйкуем, можно ли не прилагать усилий? Чуточку оступишься, сыграешь с недостаточным рвением, тут же поблёкнешь на фоне Сюэ Пингуя, все будут глядеть только на него. – Фань Лянь захлопал в ладоши и вздохнул: – Вот бы удалось записать сегодняшнее выступление на пластинку, как было бы прекрасно! Это ведь произведение искусства, которое передавали бы из поколения в поколение!

Князь Ци встал со своего места и разразился восторженными криками. Сегодняшняя поездка стоила того, чтобы рискнуть жизнью.

Глава 28

Два человека на сцене сыграли свой отрывок великолепно, с лёгкой душой, звуки струн замерли в воздухе, а они всё ещё не очнулись, стояли каждый на своём месте и взирали друг на друга в оцепенении. Хоу Юйкуй был знаменит манерой пения «облака закрывают луну», при которой хриплый вначале голос сменялся звонким, он начинал петь вполне заурядно, но чем дальше, тем мелодичнее звучала его песня, точно молодой месяц, что стыдливо показывается из-за туч, звуки лились прозрачные и ясные. Он пел, опираясь на даньтянь[153], и по его голосу было совершенно непонятно, что поёт старик, которому скоро будет семьдесят. Некоторые пожилые зрители, оценив выступление Хоу Юйкуя, сошлись на том, что он поёт ничуть не хуже себя прошлого – драгоценный клинок не старится со временем. Шан Сижуй был полон бодрости и сил, для него исполнить подобную пьесу – всё равно что выйти на лёгкую прогулку. Оба артиста ничуть не запыхались и не покраснели. Шуньцзы же во время их выступления вцепился в резную ограду театральных подмостков и остервенело лаял, так что ужасно устал и, высунув язык, с трудом дышал. Подошедшая служанка хотела было взять его и унести прочь, однако он, вцепившись лапами в перила, отказываясь покидать сад – очевидно, что он ещё не наслушался вдоволь.