Шурка Орлов – Дядя Ожидание повести (страница 1)
Шурка Орлов
Дядя Ожидание повести
1.
Его уверенные, крепкие руки скользили по моему телу, исследуя каждый уголок, будто он впервые открывал карту, которую знал наизусть.
Кожа горела там, где проходили его пальцы, — будто он оставлял невидимые следы огня. Через ткань блузки я отчётливо чувствовала тепло его ладоней — оно пробиралось под кожу, зажигая огонь в самых дальних уголках души.
Воздух между нами стал густым, почти осязаемым. Мне хотелось раздеться, сбросить оковы, что сдерживали меня столько лет. Но он, словно нарочно, не торопился.
Он целовал меня — наши губы сливались в страстном поцелуе. Его язык вторгался, отступал, снова дразнил — так же, как он дразнил меня все эти годы, оставаясь недосягаемым. Но стоило мне сосредоточиться на нём, как он останавливался: чуть замирал, а затем продолжал целовать уже шею.
Я ощущала его дыхание — горячее, прерывистое — на своей коже. Только я начинала отдаваться наслаждению, погружаясь в неведомые края, — он снова замирал и возвращался к губам. В этом было что‑то знакомое…
Я хорошо помнила, как он приходил к нам в гости — взрослый, уверенный, с коробкой конфет для мамы и подарком для меня. Я пряталась за дверью, разглядывала его украдкой, а он улыбался и говорил: «Ну, принцесса, сколько тебе уже? Пора бы стать серьёзнее!»
Мы знали друг друга столько, сколько я себя помню. Он приходил на мои дни рождения, видел, как я росла: из малышки, строившей рожицы из‑за стола, в подростка, который спорил с родителями, а потом — в девушку, которая выбирала университет. Он дарил мне книги на Новый год, хвалил за успехи в школе, подбадривал перед выступлениями на сцене. Для него я всегда была дочкой друзей, и его забота оставалась отеческой — тёплой, надёжной, но дистанцированной.
Никогда — ни единым словом, ни взглядом, ни прикосновением — он не давал повода думать, что видит во мне что‑то большее.
И именно это делало мою детскую влюблённость такой запретной и волнующей. Я ловила его редкие одобрительные кивки, запоминала шутки, которые он рассказывал только мне, мечтала, что однажды он посмотрит иначе.
Годы шли, а я всё ждала — не его слов, не его жестов, а того самого взгляда.
Но сейчас что‑то изменилось. В его глазах мелькнуло иное выражение — не просто тепло, а что‑то более глубокое, внимательное. В этом взгляде читалось желание — явное, неукротимое, но сдерживаемое годами.
Он будто впервые увидел во мне не ту девочку, что когда‑то пряталась за дверью, а женщину. Взрослую. Реальную.«Не так быстро», — прошептал он. Но голос дрогнул. Впервые за все эти годы я услышала в нём не отеческую интонацию, а хрипловатые нотки, выдающие его истинные чувства. В них было столько сдерживаемой страсти, что у меня перехватило дыхание.
Моё терпение лопнуло. Рука сама потянулась к нему — скользнула по груди, вниз, к ремню брюк. Пальцы нащупали выпуклость под тканью, слегка сжали. Я почувствовала, как он вздрогнул всем телом, а его дыхание стало ещё более прерывистым.
Но прежде чем я успела продолжить, его ладонь резко накрыла мою, мягко, но непреклонно отстраняя. Он не оттолкнул — нет, его пальцы на мгновение переплелись с моими, будто прощаясь с запретом, который он держал столько лет.
Затем он медленно убрал мою руку и прижал её к своей груди — там, где бешено колотилось сердце.
Я замерла. Внутри всё сжалось от противоречивых чувств: волна желания, ещё более острая от этого отказа, и тут же — колющие сомнения. «Неужели он всё ещё видит во мне ту девочку? Или это просто игра? Испытание? Действительно ли он хочет меня — по‑настоящему?»
Мысли метались, смешиваясь с жаром, разливающимся по телу.
Осторожно он уложил меня на спину, а сам опустился на колени рядом с диваном. Расстегнул ещё одну пуговицу блузки, обнажая грудь в бюстгальтере. Ткань зашуршала, соскользнула с плеча — и его взгляд упал на мою кожу, ставшую вдруг невероятно чувствительной. Поцелуи медленно, неторопливо спускались ниже. Каждый поцелуй был как электрический разряд — он зажигал новые точки наслаждения, заставляя меня выгибаться навстречу. В каждом прикосновении теперь читалось: «Я вижу тебя. По‑настоящему».
Но память о прежней дистанции всё ещё держала его — он будто боялся окончательно переступить черту, которую сам же и провёл много лет назад.
Снова он остановился на границе — между тканью и кожей, будто не решаясь продолжить. Затем слегка отодвинул чашечку бюстгальтера и освободил один сосок. Воздух коснулся влажной кожи — я вздрогнула от этой внезапной прохлады. Но не прикоснулся к нему — ни губами, ни пальцами. Он чего‑то ждал — может, моего слова, моего окончательного «да», которое подтвердило бы: это не детская фантазия, а реальность, в которой мы оба готовы сделать шаг навстречу друг другу.
Потом начал целовать всё вокруг, взял сосок в рот — нежно, так нежно, как невозможно было себе представить. Его язык кружил, слегка касался — и каждый раз я задыхалась, чувствуя, как внизу живота стягивается тугой узел желания. Его рука продолжала расстёгивать блузку, обнажая живот.
Я ощущала, как пульсирует кровь в висках, как учащается дыхание, как всё моё тело превращается в один оголённый нерв. Я лежала, сгорая от вожделения. Он слегка коснулся моей груди, а губы опустились ниже — к животу, пупку и ещё ниже, остановившись у границы юбки.
Я прерывисто дышала, пальцы вцепились в диванную обивку. Каждая клеточка тела кричала: «Ещё! Быстрее!» Я пребывала в состоянии нерешительности и покорности. Не могла терпеть, но и не могла ускорить происходящее — я была полностью в его власти.
В этот миг всё прошлое слилось воедино: мои детские взгляды украдкой, подростковые фантазии, годы ожидания. Всё вело к этому.Он продолжал эту сладкую пытку. Расстегнул молнию юбки, неспешно снял её. На мне остались распахнутая блузка, бюстгальтер, из которого выглядывала одна грудь, и трусики.
Его поцелуи замерли на границе — теперь между обнажённым животом и тканью трусиков. Я чувствовала его дыхание там — горячее, влажное — и это сводило с ума. Но и тут он не спешил — словно ему всё равно… Вместо того чтобы поцеловать там, где таилось бездонное желание, он скользнул губами вверх — по животу, всё выше и выше.
Высвободил из ткани второй сосок, слегка прикусил его, задержался на несколько минут, а затем перешёл к шее, губам.
Мы целовались так, будто от этого зависела наша жизнь. Его язык вторгался, подчинял, обещал — и я отвечала тем же, наконец‑то позволяя себе быть такой же жадной, такой же голодной. Я лишь подчинялась ему, хотя так хотелось, чтобы он оказался во мне.
Я сгорала от нетерпения, от желания, от этой сладкой муки. В голове крутилось: «Наконец‑то. Наконец‑то это происходит».
Он запустил руки под ткань моих трусиков, но не двинулся к заветному месту. Вместо этого провёл по внутренней поверхности бедра — медленно водил пальцем там, где нога соединяется с телом. Каждое движение отзывалось дрожью во всём теле. Словно проверял, сколько я смогу выдержать. Сколько лет ожидания я смогла воплотить в этом мгновении.
И вот — о чудо! — он снял мои трусики, аккуратно сложил их рядом, на спинку дивана, и посмотрел на них, будто на флаг поверженного государства после многолетней осады столицы. Его взгляд скользнул по моему обнажённому телу — жадно, восхищённо, — и я почувствовала себя самой желанной женщиной на свете. Его губы скользнули вниз… Он опустился туда, но целовал рядом, словно нарочно игнорируя мой бутон желаний, раскрывшийся, как роза с первыми солнечными лучами. Мой бутон раскрылся перед ним — ведь сейчас он был самым ярким, самым тёплым солнцем. Тем самым солнцем, за которым я шла все эти годы.
Наконец он слегка прикоснулся губами. Я задрожала всем телом, выгнулась, застонала. Его поцелуи были дразнящими, нежными: он едва касался кончиком языка. Я готова была взорваться, но мне нужно было больше — какое‑то давление, толчок, а он не давал его, продолжая меня испытывать. Проверять, действительно ли я готова.
И вот он вошёл. Меня накрыла волна… Я не могла дышать, не могла говорить — из горла рвались бессвязные звуки, хриплые, отчаянные. Я была на вершине блаженства. С каждым его плавным движением я улетала на небеса. Всё прошлое, все годы ожидания слились в этом мгновении.
Это была не просто близость — это было воплощение мечты, ставшей реальностью.
Меня накрывало волной за волной…
Меня накрывало волной за волной…
2.
Моё первое воспоминание о нём — словно размытая фотография: с одной стороны, очертания едва различимы, будто подернуты дымкой времени, а с другой — отдельные детали врезались в память с поразительной ясностью.
Видимо, мозг решил сохранить именно их, а остальное — ну, пусть будет загадкой.
Помню, он жарит шашлыки во дворе. Родители тогда ещё шутили: «Это настоящий профессионал, надо его рекомендовать на праздники — пусть за деньги приглашают!» А дядя смеялся в ответ:— Никакого секрета тут нет, — говорил он, помешивая мясо в кастрюле. — Просто лука должно быть больше, чем мяса в маринаде, вот и всё.
Я хорошо помню, как он целый пакет лука шинковал в беседке: методично чистил, нарезал тонкими полукольцами и отправлял в кастрюлю с мясом. Мы с братом и сестрой не решались подойти ближе — стоило приблизиться, и глаза тут же начинали слезиться ручьём. В тот момент мы, конечно, считали это настоящей пыткой, а сейчас понимаю: это был первый урок стойкости. Или просто тренировка будущих кулинарных навыков — кто знает?