Шурка Орлов – Борис Ельцин Рассказы о хорошем человеке (страница 1)
Шурка Орлов
Борис Ельцин Рассказы о хорошем человеке
Предисловие
«
Я не претендую на абсолютную историческую точность. Моя задача не зафиксировать, а прочувствовать; не перечислить, а показать; не процитировать, а услышать живой голос времени.
Историческая канва здесь лишь холст. Краски это человеческие истории:
неловкость Бориса Немцова перед камерой программы «Время», когда он, едва держась на ногах, отвечал на односложные вопросы ведущего;
напряжение поездки в Чечню и пусть вертолётов будет 16: на один больше, чем у одних свидетелей, и на три меньше, чем у других;
тяжесть выступления в РостовенаДону, о котором вспоминают близкие, момент, когда за внешней силой проступает человеческая уязвимость.
Я черпаю вдохновение из свидетельств эпохи: мемуаров Александра Коржакова, «Исповеди бунтаря» Бориса Немцова, рассказов родных и современников. Но я не воспроизвожу их дословно. Я превращаю факты в образы, даты в эмоции, воспоминания в живые сцены.
Эти рассказы могли бы прозвучать у костра, где главное не буква закона, а дух правды. Где детали не документируются, а оживают. Где история перестаёт быть перечнем событий и становится историей людей с их слабостями, порывами, ошибками и подлинным величием.
Так я вижу эту эпоху. Так я чувствую этого человека. И так я рассказываю о нем.
С уважением,
Несущая способность
Месяц назад я стал инженером. Долгий путь прошёл к этой должности: и мастером работал в тресте «Уралтяжтрубстрой», и попробовал рабочие профессии — и каменщика, и плотника, и столяра.
На стене в кабинете, в который я заехал две недели назад и не успел как следует обжиться, висела потрёпанная газета с заголовком «Стройка века!» и лозунгом «Пятилетку — в четыре года!». Я усмехнулся: вот и строят — впритык, наспех. Но надо строить по правилам, а не быстро.
Я молодой специалист, как говорят, — неопытный. И хочется, чтобы меня называли Борис Николаевич, но все до сих пор зовут меня Боря. Я и пытаюсь поправлять: «Я уже инженер, посмотрите! Какая на голове у меня каска!» Но каска не помогает — всё равно я Боря. Не боятся меня, не уважают. Старшие говорят, что я ещё зелёный, чтобы командовать, а младшие сотрудники помнят, как я с ними ещё неловко вместе кирпич клал. И ощущение, что ни те, ни другие меня не уважают, и словно каждый уверен: подмаслит меня — и я закрою глаза.
Вот и вчера произошёл случай. Мне нужно было принять работу. Приехал на стройку и вижу: кирпичная кладка неправильная. Целых три ряда, и впритык шов.
Я присел, провёл рукой по шву. Меньше сантиметра — при усадке даст трещину. А если мороз зимой? Вода в щели замёрзнет — кирпич лопнет. Несущая способность упадёт, а это уже риск обрушения. Нет, так оставлять нельзя. Никак нельзя.
Я и говорю прорабу, Михайловичу:
— Надо бы переделать.
А он смотрит мне в глаза и говорит:
— Боря, да подписывай акт. Премию получим за выполнение плана. А потом замажем, заштукатурим — и никто не увидит.
Я ему:
— Не положено так, понимаешь? Это нарушает все стандарты.
Михайлович отвечает:
— Боря, ну всегда все подписывали. Ты молодой ещё. — И стал мне рассказывать, что ему очень нужна премия: внучка родилась у него на днях, хочет сыну подарок хороший сделать. — А если мы будем это переделывать, то сорвём сроки — и не видать нам премии.
Он так жалобно смотрел мне в глаза, что я уже был готов подписать. Ещё и добавляет:
— Приходи завтра вечером, я поляну накрою.
Ничего я ему не ответил. Сказал, что подумаю: утро вечера мудренее. Завтра видно будет.
Приехал я домой — весь на нервах. Коекак поужинал. Наина, увидев моё хмурое лицо, спросила:
— Что случилось, Борь?
Я махнул рукой:
— Да так Работа.
Она подошла, положила руку на плечо:
— Ты же не станешь делать чтото против совести? Ты ведь не такой.
Я посмотрел на неё. В её глазах не было упрёка — только уверенность во мне. И от этого стало ещё тяжелее.
Мысли одолевают. Премия — это хорошо. Я обещал, когда ещё ребёнком был, что моя семья ни в чём нуждаться не будет. Я и учиться пошёл ради этого, и строителем поэтому стал — тут хорошие заработки. Но меня же учили не премию зарабатывать, а как правильно строить.
В голове всплыли слова старого мастера Семёныча, который когдато учил меня класть первый ряд:
— Боря, запомни: кирпич — его не обманешь. Либо делаешь как надо, либо потом за это заплатят люди. Не деньгами — жизнью.
Я тогда ещё не до конца понимал, о чём он. А теперь — понял.
Но премия Деньги Успокаиваю я себя. Фантазирую, как Наине принесу деньги, скажу: «Вот, смотри, что будем покупать» А премия квартальная у инженера — это не премия рабочего, не мелочь пропала. Это огого сколько! Её и на море, в Сочи, хватит съездить. Давно не был на море. Стал фантазировать, на что её можно потратить, как Наина будет её тратить, как будет счастлива.
Успокоился. Лёг спать.
Ночью снится мне кошмар: дом обваливается, под обломками люди лежат. Всё в дыму, приезжают спасатели, вытаскивают людей. А я на новенькой «Волге» подъезжаю разбираться — что да как. Выясняю, что произошло. Меня спрашивают: «Что случилось?» Я и отвечаю: «Все вопросы к Михайловичу».
Просыпаюсь — крупные капли стекают по лицу. Простыня мокрая, словно в луже сплю Рядом Наина спит, в ус не дует.
И вдруг я ясно увидел под обломками не чужих людей, а Наину, родных, даже внучку Михайловича. Они смотрели на меня — ждали, что я сделаю. И я понял: если сейчас не исправлю, то каждый кирпич этой кладки будет лежать на моей совести.
Аккуратно встаю, иду на кухню. Из горла чайника пью — жажда мучает страшная. Открываю холодильник, достаю котлету — на чугунной сковородке лежит, со вчерашнего ужина осталась. Откусываю — безвкусная, словно из травы сделана. Жую — противно. Выплёвываю в мусорное ведро.
Решаюсь. Иду к телефону, набираю номер начальника треста. Трубку не берёт. Я ещё раз набираю — не берёт. Потом ещё раз и ещё.
Слышу сонный голос его жены в трубке:
— Алло?
Пытаюсь ей объяснить, зачем позвонил. Она молчит в трубку, потом говорит:
— Сейчас разбужу.
Слышу шаги в трубке, слышу, как она бежит будить мужа — начальника треста.
— Ты чего, — гудит он, — спать не даёшь? — Голос заспанный, недовольный.
Я пытаюсь ему объяснить, зачем позвонил. Он резко обрывает меня — и дальше я слышу гудки.
Смотрю на Наину. Она спит. Отпиваю ещё из чайника воды. Одеваюсь: на майку натягиваю пиджак, коекак надеваю брюки — в штанины не с первого раза попадаю. Обуваю ботинки: один чёрный, второй коричневый. Хорошо, что туфли жены убраны — а то, наверно, надел бы и их.
Выхожу во двор, пытаюсь завести свой старый «москвичонок» — не заводится. «Сдох», — думаю я. Открываю капот. Руки трясутся, перед глазами всё плывёт. Ещё вчера помогал его собственными руками перебрать, а сейчас не могу одно от другого отличить. Мотор хрипит, но не схватывает. На приборной панели — наклейка с надписью «Не гони — доедешь», а рядом — фото Наины. Я на него посмотрел — и вдруг стало стыдно.
Бью ногой по колесу — может, заведётся? Пытаюсь опять завести — зажигание не срабатывает. Ещё раз для уверенности бью по колесу ногой, по крыше кулаком — и иду пешком.