Шота Горгадзе – Любовь к деньгам и другие яды. Исповедь адвоката (страница 22)

— В-вытащите меня. Я все р-расскажу.

Плетнев кладет локти на стол и наклоняется ко мне через него.

Вопрос не в том, врет мне Плетнев или нет, и вся его «важная информация» существует только в одной его перепуганной голове, так что не важно, знает ли что-нибудь Плетнев. Важно другое: нужно ли это знать мне. Лишняя информация — тот же яд. Знать что-либо далеко не всегда apriori хорошо. Люди, которые утверждают, что знание еще никому не навредило, попросту не знают, о чем говорят. Знание навредило столь многим. Некоторым смертельно. Причем отказаться от вредоносного знания, в отличие от общепринятого мнения, всегда намного сложнее, чем его приобрести.

Знание говорит об уме. Умение выбирать знание — о мудрости. Которой я, очевидно, еще не достиг.

— Я подумаю.

Плетнев собирается что-то сказать.

— Не советую вам говорить что-либо еще, Валерий Дмитриевич. Просто помолчите. Иначе я могу передумать еще до того, как соглашусь.

Люблю выходить из тюрьмы.

Моя профессия позволяет попасть в тюрьму и выйти оттуда по собственному желанию, в любое время, и это — редкая привилегия.

Люди часто и в охотку спорят о свободе слова, мысли и самовыражения, находясь на свободе. Однако стоит им попасть в тюрьму, и они понимают, насколько свободны были до этого. Чего стоит возможность просто побыть одному. Чего стоит нормальный завтрак, обед и ужин, сон в тепле и уюте, элементарные вещи, которые большинству из нас привычны и потому незаметны.

Нет, в тюрьме жизнь не прекращается, она течет мимо тебя, даже если ты ненадолго здесь, по служебной надобности, и когда выходишь, нужно прыгать в жизнь спиной вперед, как прыгают с движущегося поезда. Что же должен чувствовать человек, когда к нему на свидание приходят пахнущие свободой люди и приносят ему новости о том, что творится там, в жизни, в пространстве и времени, из которого он выпал на долгие годы? Ведет ли он носом, стараясь уловить недоступный ему более запах жизни, которая никогда не стоит на месте, смотрит ли он, как утопающий, что идет ко дну, на проплывающие над ним тени судов и лодок — событий безвозвратно проходящей мимо него жизни, а воздуха много, слишком много, есть возможность дышать, и эта возможность становится проклятием, если тебя никто не ждет. Люди, события, смена времен года, правителей, а иногда и режимов, череда чьих-то рождений и смертей — все это происходит не с тобой, не для тебя и не здесь, но там, за забором, за колючкой, среди свободных людей. Они не знают, каково это — не иметь никакого влияния на жизнь, быть отделенным от нее стеной Закона. Они не знают, каково это, когда все, что в твоих силах, — это ждать. Они не подозревают, что великая сила ожидания гнет и ломает многих, но многих и делает сильнее. Сила эта полна злости, ибо рождена от безысходности, она презрительна и безжалостна, ибо нет в ней ничего от любви. Искалеченные жестокостью души распространяют эту жестокость дальше в виде неписаных законов, накидывая узду безысходности на новые поколения. Жестокость становится законом, прикидываясь справедливостью. Те, кто позволил закону жестокости стать Законом, никогда больше не покинут тюрьму, даже оказавшись на свободе. Вечные ЗК собственного высокомерия, они кичливы и презрительны и не способны больше вырастить вокруг себя ничего, кроме такого же высокомерия и презрения.

Каждый раз, выходя из тюрьмы, я понимаю, как я счастлив.

Говорят, есть рисковые люди, эдакие прожигатели жизни насквозь, яркие индивидуальности, которым или все, или ничего. Герои. Все любят героев, хотя как по мне, так миру куда больше нужен хороший дворник, аптекарь или водитель, чем очередной герой, но это — всего лишь я, и кто я такой, чтобы навязывать кому-то свое мнение.

Даже если оно — единственно верное.

Как желтая обезьяна Ходжи Насреддина, одна единственная мысль преследовала меня с той самой секунды, как за мной захлопнулась дверь допросной: врет Плетнев или нет. Если врет, это было бы хорошо, избавило бы меня от множества проблем. И зависит-то все в общем-то не от Плетнева, а от меня. Не захочу и не поверю. И все.

И грош тогда цена всем его стараниям. Очевидно же, что не хочет человек в тюрьму. Можно понять. Понять можно, а вот верить не обязательно.

Кто решится использовать неудачника Плетнева вообще в чем бы то ни было, не говоря уже заказном убийстве адвоката, ведущего громкое дело? Это настолько же вероятно, насколько вероятно, что мне сейчас позвонят из Кремля.

Я на всякий случай смотрю на телефон, который, естественно, молчит.

— Черт знает что… — говорю я вслух.

Хотя, если начистоту, мне кажется, что и он не знает. Иногда мне кажется, что он даже не подозревает о том, как подлы, мелочны и жестоки могут быть люди. Иногда люди просто сволочи сами по себе, безо всякой чертовщины. Знаю, так говорить не полагается, но все же каждому уважающему себя человеку, кто хотя бы изредка думает о чем-либо, кроме размножения и комфорта, на миг должно было стать страшно от того, что он — человек.

Если подумать, то кто окажется виноват в плетневских «бедах», коме него самого? Кто, кроме его жадности, подлости, трусости, слабости и глупости виновен в том, что с ним происходит сегодня? Если бы Плетнев был способен на такой самоанализ, неужели не признал бы он за собой всего вышеперечисленного?

Он был напуган. Он был в ужасе. В панике. И если даже на секунду предположить, что Плетнев не лжет, что получается тогда? Так боится тюрьмы? Уж конечно, боится, но тут что-то большее, чтобы бить в такие колокола, нужно всерьез опасаться за свою жизнь.

Или же это — обычная мания величия, обычная для плетневых и ему подобных эго?

Или же просто-напросто Плетнев продолжает мстить? Слишком, конечно, умно для него, но вполне возможно.

Все возможно. При ближайшем рассмотрении все, что казалось невозможным еще месяц назад, сегодня стало не только возможным, но и вполне себе реальным и требует от меня немедленных и решительных действий.

Сигнал клаксона сзади стоящего автомобиля.

Я трогаюсь с места. В последнее время я все чаще езжу за рулем сам.

Ну конечно. Я стою на зеленый. В Москве нельзя стоять на зеленый ни секунды. Этот город не только никогда не спит, но даже никогда не дремлет. Здесь все спешат. Москва стягивает улыбки с лиц людей и натягивает на них гипсовые маски вечно спешащих. Пока ты в маске, ты — городской. Улыбаться и прогуливаться по тротуарам можно в Париже, Берлине, Вене, но не в Москве. В Москве нужно спешить. Здесь спешат стоять в пробке. Спешат встретиться, спешат расстаться. Спешат заработать много денег. Спешат убить за это.

Я еле проезжаю светофор. Пробка. Прекрасно. Время подумать. Вспомнить. Любил ли я когда-нибудь этот город? Не знаю. Мне не хватает его уже через три дня, когда по делам или на отдыхе я оказываюсь в Европе или на курорте, но это не любовь, но скорее — зависимость. Мне нужен его ритм, нужна кутерьма событий, вечный цейтнот, его рестораны, встречи, его масштабы, никогда бесплатно не улыбающиеся жители.

Мне важно ощущать себя в гуще событий, быть их частью, элементом многомиллионного пазла и, как и каждому картонному кусочку, мне хочется верить, что город не будет полным, не сложится без меня.

Но нужен ли я здесь? Достаточно ли хорошо я знаю свое дело, и мое ли оно, несмотря на то что люди платят мне огромные деньги, и я давно привык к привилегии выбирать себе клиентов, а не наоборот? Незаменим ли я? Заменим, понятно.

И даже понятно, откуда у меня такая рефлексия, потому что опять же понятно, почему меня мог и так хотеть убить Плетнев. Зависть. Злость. Осознание собственной никчемности, замещенное ненавистью к тому, кто в ней «виноват». Дорожный набор неудачника.

Все прямо-таки указывает на то, что Плетнев врет.

Или недоговаривает.

Что делать? Воспользоваться своим природным талантом и наплевать? Уже не получится.

Значит, остается разговорить Плетнева.

Я звоню в офис и сообщаю, что меня не будет до двух… нет, четырех.

Я принял решение.

Я снова еду в тюрьму.

Если вам не приходилось быть адвокатом собственного убийцы, даже не пытайтесь представить себе, что это за чувство. Что-то похожее, наверное, должен ощущать человек, который сам себе занял деньги и не вернул их.

Я оформляю пропуск, и меня не покидает ощущение нелепости происходящего.

— Договор с клиентом… — Маленькая, полненькая женщина — лейтенант полиции — не смотрит мне в глаза.

Привычка к обыденности вернее всего отучает нас от удивительного. Которое, кстати, совсем рядом.

— Намерен подписать сегодня…

Да. Намерен. Но намерен ли я выполнить оговоренные там условия, известные мне назубок? Готов ли я защищать своего клиента? Я уже знаю ответ.

— Спасибо…

Получаю пропуск, и меня ведут в камеру для допросов.

За мной захлопывается дверь. Я сажусь за стол, достаю диктофон, блокнот, ручку, все автоматически, бездумно. Зачем я это достал? Что я собираюсь записывать? Сегодня адвокат Горгадзе намерен совершить должностное преступление: сделать вид, что он — адвокат. А затем наплевать и на договор, и на «клиента». Такие вот обстоятельства. Особые.

Проходит полчаса, не меньше, прежде чем дверь в камеру открывается и в нее входят двое мужчин, оба в чине капитана. Один из капитанов бледнее и выше, второй — плотнее, розовощекий, кровь с молоком.