Шота Горгадзе – Любовь к деньгам и другие яды. Исповедь адвоката (страница 2)
Бывают смерти показные. Это — особый класс смертей, в основном смерть предателей и перебежчиков, но не обязательно. Эта смерть — публичное предостережение: предай нас, и ты пойдешь по Таймс-сквер, зайдешь в ночной клуб, случайно снимешь там отравленную полонием проститутку и будешь долго и показательно умирать, а на твоем надгробии напишут: «На память от коллег».
Бывают смерти героические, например, во славу Родины или во имя спасения жизней других людей. Такая смерть как таковой стоимости не имеет, она бесценна и в отличие от других смертей оценивается не по тому, «как» и «кто» умер, а по тому — «зачем». Она зачастую бывает малоизвестной, а то и вовсе не известной. Это — смерть вне категорий и, может быть, и не смерть вовсе.
К какой из них отнести смерть от руки убийцы в идиотской лыжной шапочке, я не знаю.
«Лыжник» улыбается и плавно тянет спусковой крючок: я слышу деликатное пружинное «тик».
Одна четвертая секунды
Люди любят говорить.
Вообще и о времени в частности.
Например, в повседневной жизни они часто употребляют выражение «в последнее время».
Глупости. Они не знают, о чем говорят. А я знаю: последнее время — это такое время, по прошествии которого никакого другого больше уже не будет. Никогда.
«В последнее время …» — говорим мы, и дальше непременно следует какая-нибудь ерунда, вроде: «я сам не свой», «мне что-то не везет» или «у меня давно не было секса».
Нет уж, извините, никакое это не «последнее время». Если хотите узнать, что такое настоящее «последнее время», идите к нотариусу, составьте документ примерно следующего содержания: «Я, такой-то, находясь в здравом уме и трезвой памяти, завещаю все свое движимое и недвижимое имущество на имя (Ф.И.О. вашего злейшего врага) при условии, что такого-то числа, находясь у себя в офисе, ровно в 05.00 умру от выстрела в голову. В моей смерти прошу никого не винить!»
Подпишите, нотариально заверьте написанное и перешлите по почте своему злейшему врагу, сами же за час до наступления указанного в документе срока отправляйтесь в офис, привяжите себя изолентой к креслу и ждите.
Наслаждайтесь: с большой долей вероятности, все оставшееся вам время —
Или вот еще выражение, смысл которого мне неясен — «в наше время». Что вообще это означает? Часто приходится слышать: мол, да, дескать, в «наше время» все было «не так», как раньше.
Мысль о том, что время — на то и время, чтобы в каждый последующий его момент все в нем было «не так», как раньше, не в состоянии прийти в некоторые головы, как если бы к ним был приставлен не то что пистолет, но даже палубное орудие главного калибра. За грохотом собственного мнения эти головы ни черта не услышат.
Кто же эти люди, что сетуют на день сегодняшний так, как будто у них был, есть или будет какой-нибудь другой?
Может быть, это — известные писатели, художники или поэты, ученые или полководцы, политические деятели, умы, от решения которых зависит тектоника мировых геополитических плит, люди, в чьих устах фразу «в мое время» можно было бы не счесть слишком уж откровенной наглостью?
Как правило, в подавляющем большинстве таким манером разглагольствуют состарившиеся душой домохозяйки обоих полов и разной степени удачливости, владельцы цельнолитого чугунного самомнения, которое они всеми силами стараются покрыть сусальным золотом своего невеликого жизненного опыта. С высокомерной миной обозревают они день сегодняшний, несказанно радуясь, если удается обнаружить в нем любые признаки упадка. И тогда они, тыкая пальцем в день сегодняшний, непременно во всеуслышание, с особым мстительным удовольствием отказывают настоящему во всякой разумной целесообразности.
Они способны годы напролет придыхать о неком благодатном палеозое, каком-то благословенном «их времени», которое некогда принадлежало им безраздельно, распоряжаться которым они были вольны по полному своему усмотрению и которого было так много, так бесконечно много, что оно было не просто веселее, здоровее, проще, точнее и лучше, но и полностью зависело от малейшего их пожелания, от любой прихоти, было гибким, услужливым и с удовольствием работало на них по одному только праву их существования. В то «их время» они могли стать кем угодно, и если не стали, то потому лишь, что неожиданно наступило (черт бы его побрал) совсем другое время, не «их», а уже совершенно другое: чужое, безумное, которое ни в какие ворота не лезет, ни к чему хорошему не ведет и выйдет всем таким боком, что эти самые все еще не раз вспомнят их пророчества, но, уж конечно поздно будет. Это оно,
Воистину, чем более несчастен человек, тем больше он склонен обвинять в этом кого-либо, кроме себя.
КЛИК.
Одна восьмая
«Счастливые люди никого не обвиняют в своих несчастьях».
Не новость, но вот, что я подумал: всему свое время.
Всему и вся.
Вот спусковой крючок продолжает свой путь по направляющей, вскоре наступит его время довести боек до точки невозврата.
Затем наступит время бойка ударить по капсюлю гильзы.
Потом время пули.
И только потом мое.
Странно, но я не испытываю страха. На него нет времени. Я не испытываю никаких чувств вообще. Мои мысли свободны от эмоций, они легки и точны.
Было время, когда — чувства, чувства, чувства.
Развлеки мир и делай с ним что хочешь.
Большинство из вас, по ту сторону прицела, живет в состоянии вечного поиска развлечений, всеми силами стараясь разбавить скуку, с годами перерастающую в печеночные колики и брак по расчету.
Покажите мне, чему удивляется человек, и я скажу вам, кто он.
Подождите. Стойте. Не то. Я не то сказал, это все не важно…
Я хотел сказать, что…
ОДНА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Есть хочется. И жить!
В конце концов, это несправедливо — умирать…
ОДНА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
… на голодный желудок…
Не то, все не то… Время уходит и… А вот! Вспомнил!
Прости меня, Господи!
Прости за то, что и у меня не нашлось более важного вопроса, чем этот:
ОДНА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ
ВЫСТРЕЛ.
Начало
Я приехал в Москву поездом, потому что боюсь летать на самолетах. Наверное, начинать детективную историю (а это, скорее всего, именно она) с признания в том, что главный герой до потных ладошек боится летать, не очень правильно с точки зрения законов жанра. Да и черт с ними, с законами. Вся эта история — один сплошной упрек законам, а с ними — законодателям, чиновникам и прочим служителям старой девы Фемиды, под конец жизни окончательно забронзовевшей от хронического недостатка любви.
Этот упрек адресован и лично мне.
В свое оправдание могу сказать лишь, что понятия не имел о том, что буду адвокатом: родители планировали меня музыкантом.
Я окончил музыкальную школу и поступил в музыкальное училище на факультет «Теория музыки», которое и окончил с отличием, получив квалификацию преподавателя музыки в специализированных музыкальных школах.
К тому времени я очень твердо решил оставить музыку. Если верить Бетховену, музыка — язык Создателя, и в этом случае святая обязанность каждого, кто не может говорить на нем с должной страстью и самоотречением, — замолчать.
Родители были против. Родительская любовь — страшная сила, способная, опережая время, строить на песке гигантские замки своих надежд, и ничто так не оскорбляет ее, как наше нежелание жить в них.
Однако мое решение стать адвокатом — третьей, по родительской шкале полезности, профессией в мире после музыканта и врача — несколько примирило семью с моим непослушанием.
С благословения семейства я поступил в университет на факультет с гаррипоттеровским названием «Правоведение», которое и окончил, став «правоведом».
А потом, попрощавшись с родными, купил билет на поезд до Москвы.
Приезд
Хорошо в вагоне. В поезде ты всегда немножко дома. На тебя снисходит осознание спокойного, добродушного превосходства над окружающим миром. Ты — избранный.
Ты знаешь свое будущее на много часов вперед, и настоящее уже не несет в себе той беспокойной неопределенности, что легко читается в глазах людей, беспорядочно движущихся в броуновском привокзальном хаосе.
Вот ты, в сто первый раз проверив деньги и документы, выходишь из мягкой тишины вагона на перрон поцеловать родных и окунуться в перронную лихорадку.
Ничего, у тебя теперь к ней иммунитет: ты находишься в бухте Определенности, посреди Океана Всяческой Суеты.
Ты — пассажир.
Прощание, слезы, поцелуи и торопливые напутствия, от которых, несмотря ни на что, тоскливо сжимается сердце: ты покидаешь дом.
Но прощальную тоску как рукой снимает, когда ты садишься у окна, включаешь музыку Рахманинова и едешь. Нет ничего более жизнеутверждающего, чем движение, особенно если это — движение в нужном тебе направлении.