Шон Уильямс – Это ужасное поместье (страница 24)
Наконец он нагрел достаточно воды для ванны и дважды тщательно отдраил себя с мылом, чтобы вернуть коже нормальный цвет. А потом постирал в помутневшей воде форму. Грязь и запах утекли в слив, а вместе с ними и часть его зелёной тоски.
С Эттой всё будет хорошо! Она умна, упряма и не нуждается в его попечении. Ему лучше вот о себе позаботиться и приготовить хоть какое-никакое подобие ужина. На тостах, яйцах вкрутую и подгорелом беконе долго не продержишься – особенно если он собирается поутру вернуться в подвалы. Хотя сейчас был отнюдь не уверен, собирается ли…
В конце концов Альманах ограничился тостом с дополнительным слоем масла. Надо надеяться, завтра в кладовке окажется новая краюха хлеба, потому что остатки он подъел все, до крошечки. Потягивая перед камином горячий шоколад, он скоро поймал себя на том, что начинает клевать носом, но отправляться наверх в крохотную комнатку было так одиноко, что он решил и эту ночь провести на кухне, где потрескивание дров в камине давало хотя бы иллюзию, что он не один. Завтра он разберётся, что там дальше…
Спал он беспокойно, а посреди ночи вскинулся и резко сел. В ушах эхом звучал жалобный крик. Опять голос Этты! Он был твёрдо уверен.
Альманах замер, едва осмеливаясь дышать, выжидая повторения крика. Но крик не повторился. Шло время, и Альманах почти поверил было, что ему это просто пригрезилось.
Ничего удивительного. Он чувствовал себя виноватым – по причинам, которые сам затруднялся определить. Наверное, стоило смотреть на вещи шире. Или просто-напросто меньше спорить. Будь Этта сейчас здесь, он спросил бы её напрямик – и радостно принял бы любой ответ. Вспышки раздражения всегда сменялись у неё полосой мира и доброжелательства, ну а если на этот раз вышло иначе, Альманах склонен был списать это на безлюдье и мрачную атмосферу особняка. Поразительно, как одиноко ему стало тут без неё!
Он поднялся подбросить дров в огонь и снова лёг, не веря, что сумеет заснуть во второй раз. Все мышцы болели и ныли. Как ни пытался мальчик устроиться поудобнее, а ничего не выходило.
Но сон всё же пришёл, а вместе с ним и настоящий отдых, так что, проснувшись утром, Альманах и в самом деле испытывал чуть меньшую безнадёжность и беспомощность – ну так, на капельку-другую. Этта где-то там, в большом мире за пределами поместья. А вовсе не тут, в доме. Она не кричала ночью. И ещё он почему-то знал: она его не бросит. Вот-вот, в любую минуту она примчится обратно в сопровождении своей матери, отряда полицейских констеблей, а может, даже пары волшебников, способных разбить чары.
Он поднялся, оделся и отправился ждать у ворот. Так было легче надеяться, а не впадать в отчаяние, как в подвале, где он один раз уже потерпел полное поражение.
К середине дня Альманах не мог дольше игнорировать голодное урчание в животе. Обнаружив, как и надеялся, в кладовке свежую краюшку хлеба, он соорудил себе примитивный сэндвич с маслом и сыром и пошёл обратно караулить. Он провёл под воротами весь день, но Этты так и не дождался.
На закате он вернулся в дом. Надежд в нём изрядно поубавилось. Собирайся Этта вернуться, верно, сейчас бы уже была тут. До ближайшей деревушки, Нижнего Рудмера, было меньше трёх часов ходьбы, а девочка отсутствовала уже почти сутки. Либо она не собиралась возвращаться, либо вовсе туда не добралась.
Надо было слушать её, работать с ней вместе, идти за ней. Альманах рыскал по дому, не притрагиваясь к еде и не слушая всех, кто пытался заговорить с ним из каминов, из труб или из каких других потайных уголков.
Солнце уже давным-давно село, когда, проходя по лестнице для слуг, он в третий раз услышал крик Этты. И сперва решил, что это плод его воспалённого воображения, не стал обращать внимания, а пошёл дальше, но тут крик раздался в четвёртый раз. Со всей определённостью теперь мальчик мог сказать, что кричала Этта. Похоже, крик доносился из кухни.
Мальчик нерешительно спустился по лестнице. Уго и Олив молчали, точно тоже прислушиваясь. Весь дом словно бы замер, затаил дыхание и ждал. Крик раздался ещё раз. И ещё. Альманах наконец проследил, откуда он доносился.
Дверь судомойни была заперта – Альманах даже и не подозревал раньше, что к этой двери имеется ключ. Он потряс ручку, но дверь не поддалась. Тогда он замолотил по ней кулаками, выкликая Этту по имени:
– Этта, Этта, ты там?
Ответ раздался в ту же секунду:
– Альманах! О, Альманах, это правда ты? Вытащи меня отсюда!
Глава 26
Последнее, что помнила Этта, – то, как она со всех ног бежит по траве прочь от ворот и поместья, всё дальше и дальше. Освещать дорогу ей было нечем, а луна на небе только зародилась, так что тьма облегала девочку со всех сторон, как плащ. Она с трудом различала даже собственные ноги. Однако тревожиться начала, лишь когда стали гаснуть звёзды… А потом тьма пробралась ей в разум, и она с тихим вскриком начала падать… падать… падать…
Придя в себя, девочка обнаружила, что лежит в комнатке – такой крохотной, что даже руки толком не вытянешь. Маленькое окошко всё в паутине и закрашено выцветшей белой краской, оно пропускало в комнату немного света, но совсем слабо. В углу виднелась каменная раковина для посуды и несколько примитивных полок с принадлежностями для мытья. Этта узнала эту комнату. Судомойня особняка.
Но как она оказалась тут? У девочки не сохранилось воспоминаний о том, как она поворачивалась и проходила через ворота, да она ни за что бы не вернулась добровольно, ей ведь таких трудов стоило покинуть поместье.
Может, Сайлас попросил лорда Найджела открыть ворота и догнать беглянку? Этту захлестнули гнев и тревога. Вскочив на ноги, она попыталась открыть дверь, но та оказалась заперта. Этта знала, что она открывается вовнутрь, поэтому ухватила ручку обеими руками и потянула изо всех сил, но дверь не сдвинулась ни на волос. Оглянувшись в поисках чего угодно, что помогло бы её открыть, – ох, был бы тут лом! – девочка не нашла ничего, что не разбилось или не погнулось бы при попытке загнать это в щель между дверью и косяком.
Начиная приходить в отчаяние, она подавила желание закричать. Если она теперь стала пленницей в самом прямом смысле, пусть тюремщики не знают, что она очнулась. Дайте ей время, уж верно, она придумает, как отсюда выбраться.
– Береги энергию, – посоветовал хорошо знакомый голос. – Мой тебе совет.
– Уго?
Сперва она подумала, что он находится по другую сторону двери, но звук раздавался откуда-то у неё за спиной, хотя в крохотной судомойне и не было камина.
Обернувшись, Этта оказалась лицом к лицу с маленьким мальчиком в поношенном, но ярком одеянии. Длинные каштановые волосы его спадали на спину. Возраст его и цвет кожи разобрать Этта пока не смогла. Лицо было измазано в саже, а глаза казались странно взрослыми, но это было в нём ещё не самое странное.
Он весь мерцал, точно мираж или блуждающий огонёк, и, более того, стоял не рядом со стеной, а внутри неё, словно кирпич и побелка вдруг превратились в стекло, а за стеклом оказалось другое помещение, узкое и тесное, как сама стена.
Этта с криком попятилась, но ударилась плечами о дверь.
– Не бойся меня, Этта, – промолвил Уго, вскидывая чёрные от сажи руки. – Я не могу сделать тебе ничего плохого.
– Кто… что ты?
Из тени выступила высокая девушка и остановилась рядом с призрачной фигурой в стене. Она тоже лучилась.
– Ты меня никогда не слышала, – сказала она, – но я Олив. Рада познакомиться.
Этте стало нехорошо. Это что, какой-то дурной сон? Она ударилась головой сильнее, чем думала? Если закрыть глаза и задержать дыхание, призраки оставят её в покое?
Вокруг неё в кирпиче и побелке проступали бледно фосфоресцирующие люди: стильно одетый мужчина средних лет с длинным носом и высоким лбом, чернокожая книжница в покрытом пятнами белом халате, дородный дядечка в строгом костюме и с почтительным выражением лица, старый, но крепкий для своих лет сутулый бородач, седовласая дама с мольбой в глазах…
Этта знала их. Знала их всех!
– Нет, уходите! Уходите!
– Не бойся! Мы не причиним тебе зла. Не смогли бы при всём желании. С тобой уже случилось самое худшее!
Они обращались к ней, но Этта была глуха к их словам. Прижавшись к двери, она отчаянно закричала.
Панический вопль оборвался, когда дверь вдруг затрясли снаружи:
– Этта, Этта, ты там?
Её затопило облегчение:
– Альманах! О, Альманах, это и вправду ты? Вытащи меня отсюда!
– Непременно! Погоди немножко!
– Нет, не оставляй меня!
Однако она слышала его удаляющиеся шаги – через кухню, вверх по лестнице для слуг. Он ушёл.
Сжав кулаки, девочка обернулась к призракам. Они стояли кольцом вокруг неё, не выходя из стен – похоже, не могли выходить за их пределы. Но всё равно очень близко к ней. Теперь призраков стало больше: некоторые были до того слабо различимы, что Этта замечала их, лишь когда они шевелились.
– Что вам надо? – замирающим голосом спросила она.
– Объяснить, – ответила женщина в белом халате – без сомнения, доктор Митили.
– Не утруждайтесь! – отрезала Этта. – Я хочу лишь выбраться отсюда.
– Боюсь, мальчик тебе не поможет, – заметил длинноносый лорд Найджел.
– Посмотри вниз, девонька, – доброжелательно посоветовал Сайлас.
Этта посмотрела – и закричала вновь. От её рук исходило бледное свечение. Да и вся она целиком светилась – от хвостиков на затылке до носков рабочих туфель. А ссадины и синяки, заработанные, когда она перелезала через ворота, хоть никуда и не делись, но совершенно не болели. Хоть какое-то утешение.