Шохом Дас – Казнить нельзя помиловать (страница 56)
Я попробовал быть настойчивее и спросил, решил ли он, где и когда именно совершит самоубийство. Тут манера поведения Гарри резко изменилась. Только что он был заторможенным, раздражительным и отстраненным – и мигом стал параноидно настороженным.
– Почему вы задаете мне такие тупые вопросы? Не ваше дело. Если я и заключил сделку с дьяволом, это личное.
И он швырнул стакан с кофе в разделявшую нас стеклянную панель. После секундной паники мы с моей белоснежной рубашкой мысленно поблагодарили сотрудников суда за то, что у них хватило предусмотрительности отвести нам эту допросную, а не открытую, которая была дальше по коридору. Гарри отвернулся, снова улегся и туго стянул тесемки своего худи – точь-в-точь черепашка, прячущаяся в панцирь.
Тревожные сирены завыли после беглой оценки риска суицида. Во-первых, демографические данные. Гарри бы молод, мужского пола, одинок, жил один и не имел почти никакой социальной поддержки – все эти факторы повышали вероятность, что он сведет счеты с жизнью. Во-вторых, у него была психическая болезнь с активными симптомами, которые очень беспокоили его – это колоссальный фактор риска. Что касается актуальных социальных стрессогенных факторов, Гарри был вынужден еще и иметь дело с последствиями своего недавнего столкновения с законом, ему грозило тюремное заключение. Но сильнее всего тревожило, что у Гарри сложился четкий, продуманный план самоубийства, который он пытался скрыть (в противоположность общим размышлениям безо всяких конкретных намерений). Я запустил долгий процесс организации для него осмотра в рамках закона об охране психического здоровья, чтобы из зала суда госпитализировать его в психиатрическую больницу. Это процесс вечно ползет еле-еле, будто в крутую горку. Поскольку насилие в прошлом – один из сильнейших прогностических факторов насилия в будущем, я отыскал солиситора Гарри, чтобы получить его личное дело из Национальной компьютерной сети полиции. Там был только одно осуждение за владение марихуаной несколько лет назад и ни единого насильственного нападения. Следовательно, обычное закрытое психиатрическое отделение представлялось более подходящим для Гарри, чем судебно-психиатрическое, поскольку рецидив насилия виделся крайне маловероятным (по крайней мере, по отношению ко всем на свете, кто не сдавал ему квартиру).
Увы, свободных мест в этом отеле не нашлось, что постепенно становится нормой. Ни одной свободной больничной койки в нужном микрорайоне – в Бренте на северо-западе Лондона. Поэтому Гарри пришлось отправиться ночевать в тюрьму и ждать там, пока больничные администраторы за кулисами развили бурную деятельность. Чтобы освободить место, нередко бывает достаточно выписать наименее нездорового пациента в отделении (однако это не значит, что он здоров), либо «договориться» с другой больницей и «взять койку в долг».
Назавтра, когда я снова увидел Гарри в суде, он кипел от гнева из-за предстоящей госпитализации.
– Да как вы посмели отправлять меня на принудительное лечение? Я не псих! Сами вы псих!
– Мне очень жаль, что это вас так огорчает, но меня очень беспокоит ваша безопасность, и я думаю…
– А идите вы все в жопу со своим беспокойством! Я вас о помощи не просил. Оставьте меня в покое.
Я глубоко вздохнул.
– Наша главная задача – обеспечить вашу безопасность. Надеюсь, вы не пробудете в больнице слишком долго. Если подобрать медикаменты и обеспечить нужную поддержку…
– Зря я вам поверил! – бушевал Гарри. – Зря сказал про дьявола и его автобус. До чего же вы скользкий тип – прикидываетесь, будто волнуетесь за меня. А на самом деле вам только повод дай, чтобы меня упечь. Судье не за что было зацепиться, вот и настала ваша очередь, так называемые психиатры. Все вы одна шайка-лейка.
– Мне жаль, что это вас так огорчает, – повторился я, поскольку не придумал, что еще сказать.
– А этот негодяй, растлитель малолетних, который наградил меня СПИДом? Его вы тоже в больницу отправили?
– Нет.
– А почему?
Я покрутил в руках ручку и отвел глаза.
– А что пожарные датчики? – спросил он. – Вы их счетчиком Гейгера проверяли?
Я еще на заре психиатрической карьеры усвоил, что спорить с бредом бесполезно, все равно не выиграешь. И ничего не сказал.
– А как же врачебная тайна? – рявкнул Гарри. – Вы всем рассказали о моей сделке, а это незаконно! Я могу вас засудить!
– Я посчитал, что риск самоубийства у вас перевешивает соображения конфиденциальности. Я думаю, что больница для вас самое подходящее и самое безопасное место, – сказал я, пытаясь удержать баланс между сочувствием и авторитетностью.
– Да что вы говорите? А почему сами туда не ложитесь, раз там так охренительно круто?
На самом деле Гарри во время этого разговора еще мало возмущался. А если бы возмущался много, я знаю, чем бы все кончилось. Должен признаться, что вышел после консультации, почти ни о чем не тревожась. Я понимал, почему он так бесится. Если бы я был искренне уверен, что я не душевнобольной, я был бы в ярости, если бы какой-то надутый незнакомец выведал про мою тайную сделку с дьяволом и обернул эти знания против меня, чтобы упрятать под замок. А при моей профессии недовольные пациенты едва ли редкость. К тому же я был убежден в верности своего клинического решения принудительно госпитализировать его. Так что я почти не вспоминал о Гарри. Да и вообще он был далеко не самым трудным пациентом из тех, кого я осматривал в тот день.
Промотаем вперед месяца на три – и вот мне уже звонит менеджер Алисия, и голос у нее мрачный. Она никогда не звонит в воскресенье вечером, так что я еще до ее зловещих слов понял, что случилось что-то серьезное. Гарри покончил с собой. Нет, не бросился под автобус номер 9 – устроил себе передозировку парацетамола. У меня и раньше умирали больные, с которыми я работал, он был не первый, но остальные скончались спустя много лет после нашего общения, так что этот случай воспринимался как личная утрата. Я знал, что мы сделали все как положено по учебнику, но это было слабое утешение.
Я невольно задумался, какой стала бы его жизнь в будущем, если бы не была оборвана до срока. Чем бы он зарабатывал на жизнь? Завел бы семью? Обрел бы покой?
Через неделю наша бригада провела разбор случившегося, и мы, естественно, тщательно обдумали, не упустили ли мы чего-то – может быть, мы могли бы сделать еще что-то. Подробно пересмотрели весь свой план – не было ли в нем недочетов. Я выявил риск суицида у Гарри в тот же день и повел себя соответственно. Судя по истории болезни, его перевели из суда в психиатрическую больницу, и он провел там два месяца. Хотя в отделении он держался холодно и надменно, свое положение он, по-видимому, в какой-то степени осознавал и смог при выписке убедить лечащих врачей, что ему ничего не угрожает. Если так, удерживать его в больнице было бы ненужно и даже жестоко.
А тогда что же пошло не так? К сожалению, сомневаюсь, что когда-нибудь это узнаю. Вполне могло быть, что состояние Гарри за время пребывания в больнице и в самом деле улучшилось. Не исключено, что после выписки он бросил принимать лекарства (мы знаем, что он брал таблетки в аптеке, но нет никакой гарантии, что он их и в самом деле принимал). Возможно, все это время у него сохранялось намерение покончить с собой, и он просто выжидал, когда сумеет спокойно осуществить задуманное вдали от настырных врачей, которые всюду суют свой нос. Я не могу удержаться от мысли, что сам же невольно «научил» Гарри, чего не стоит говорить, чтобы врачи перестали ограничивать его свободу. А еще могло сложиться так, что его выписали из больницы слишком рано. Поверили его обещаниям и не стали копать поглубже. И снова я увидел потенциальные недочеты в системе, отчего у меня осталось больше вопросов, чем ответов. И вопросы были неприятные.
Я снова поймал себя на мысли о «вдохновляющих» звездных историях о выздоровлении и о том, насколько они далеки от трагедии многих больных, чья реальность была гораздо мрачнее, как у Гарри. Ясно, что любое самоубийство – причина основательно задуматься, и так и должно быть. То же самое относится и к другим трагедиям, например, когда наши больные совершают тяжкие насильственные преступления, хотя вроде бы совершенно очистились на нашей реабилитационной мойке – на языке руководства это называется «новейшие события» или «серьезные нежелательные инциденты». Такие случаи – неотъемлемая часть работы с пациентами высокого риска, которые вездесущи в сфере судебной психиатрии. Когда я сталкиваюсь с таким пациентом, я изо всех сил стараюсь избежать возможных недочетов в лечении, предлагаемом и мной самим, и моими коллегами, и прекрасно понимаю, почему некоторые мои собратья-психиатры, вроде Дженни, сторонятся их как могут и выбирают себе не такую сложную категорию клиентов.
Глава двадцать седьмая. На потеху публике
Шли месяцы, родительские обязанности мало-помалу становились не такими изнурительными, и я снова поймал себя на том, что в случайные промежутки свободного времени я просто не в состоянии посидеть спокойно. Мало того что я не мог расслабиться – хуже того, я и не хотел. Я хотел что-то создать, каким-то образом усладить публику рассказами о мире судебной психиатрии. В этом помогал блог на