Шохом Дас – Казнить нельзя помиловать (страница 31)

Однако в памяти у меня остались два инцидента, от которых по спине до сих пор бежит холодок. Оба произошли опять же во время моего обучения на врача без квалификационной категории, за добрых два-три года до того, как я взял на себя ответственность за лечение Ленни. Один раз молодой человек с паранойей, содержавшийся в палате для острых больных, оказался в изоляторе, когда ударил эрготерапевта, запретившего ему ходить в тренажерный зал, поскольку возникли подозрения, что он торгует марихуаной в туалете. Хотя отчасти молодой человек был «безумцем» (у него было шизоаффективное расстройство и бредовые теории заговора – он считал, что ему промывают мозги сайентологи), налицо был значительный элемент «злодейства» (антисоциальное расстройство личности и сложности с властными фигурами). Ему удалось протащить в изолятор зажигалку. Пациентов обыскивают и выдают больничные тренировочные костюмы без карманов, поэтому могу лишь предположить, что он воспользовался для этого более, гм, интимным внутренним карманом. Когда пациента насильно водворяли в изолятор, он визжал и брыкался, и одному из сотрудников пришлось даже разжимать его пальцы на дверном косяке, чтобы затолкать его внутрь. Когда дверь заперли, молодой человек снял фуфайку, картинно напряг жидкие мускулы, прошелся перед окном с усмешкой, которую я не могу назвать иначе как маниакальной, потом поднес к окну зажигалку и поджег фуфайку. Очевидно, терпеть такое было нельзя. Из-за ударопрочного стекла он демонстративно провел пальцем по горлу, адресуя этот жест двум медсестрам, которых особенно невзлюбил, и живописал, что он с ними сделает. Слов мы не расслышали из-за толстой металлической двери, но суть уловили. Мы вызвали по рации подкрепление, позвали семь медсестер из других отделений – оптимальное количество для такого ограниченного пространства. Они вошли, приняли на себя несколько сильных ударов, сумели удержать молодого человека и сделали ему успокоительный укол. Понадобилось два сотрудника и несколько напряженных минут, чтобы выкрутить зажигалку из его костлявых, на удивление сильных пальцев. У медсестер остались царапины, несколько синяков и порез на щеке. Но обошлось без переломов, черепно-мозговых травм и визитов в отделение скорой помощи. Отличный результат при таких обстоятельствах, по моему мнению. Я как врач не участвовал в физическом удержании. Хотя я наблюдал за всем только со стороны, помню, что сердце так и колотилось. Случай, когда я получил тумака в первый же день, по сравнению с этой историей был словно пикник ясным весенним утром.

Другой случай, увы, закончился куда страшнее. Нарушительницей была миниатюрная, но неожиданно сильная женщина средних лет, у которой татуировок было больше, чем зубов, а шрамы от самоповреждений покрывали руки так густо, что почти не было видно здоровой кожи. Эта женщина явно отвечала голосам и плюнула в заведующего отделением, когда он опустился перед ней на колени, чтобы поговорить, во время осмотра в изоляторе. Пациентку удержали, но она сумела высвободить одну руку и начала бить кулаком всех без разбора. Кто-то из сотрудников запаниковал, нарушил строй и выпустил вторую руку. А дальше включился эффект домино – все медсестры разжали хватку и ринулись к двери. В суматохе шприц с успокоительным полетел на пол. Больная схватила одну медсестру за волосы. Последний, кто выходил, не заметил этого и закрыл за собой тяжелую прочную дверь изолятора, так что коллега оказалась заперта внутри с пациенткой, одержимой жаждой убийства. Персоналу потребовалось две минуты, чтобы реорганизоваться, набрать лекарство в другой шприц и вернуться в изолятор. Думаю, можно с уверенностью сказать, что эти две минуты были худшими в жизни бедной медсестры. Ее избили руками и ногами – подбитый глаз, два сломанных ребра, несколько выдранных прядей волос. И, подозреваю, много ночей, испорченных страшными снами.

К счастью, медсестру удалось вызволить, а пациентку удержать и успокоить уколом. Однако через несколько минут после того, как дверь снова заперли, она нашла первый шприц, про который в суматохе все забыли, и принялась размахивать им перед камерой, грозя тем, кто попытается осмотреть ее в следующий раз. Мы с заведующим отделением пытались вести с ней переговоры по внутренней связи, но пациентка в ответ только смачно харкнула.

Как мы ни урезонивали ее отдать оружие, она не желала нас слушать. Мы решили, что оставлять все как есть опасно, и вызвали полицию. Прибыло несколько офицеров во главе отряда полицейских в экипировке для борьбы с уличными беспорядками, с дубинками на изготовку. Еще несколько минут напряженнейших переговоров – и пациентка оставила шприц у двери, села в угол и позволила персоналу забрать его. Видимо, ее заставило уняться зрелище множества грозных полицейских, да и транквилизатор, наверное, начал действовать.

Я бы с радостью рассказал, что история Ленни закончилась хэппи-эндом, но, увы, ему пришлось вернуться в больницу поближе к родным местам, в Сюррей. Такое решение было принято не в нашей больнице, а в его отделении Национальной службы здравоохранения – по финансовым соображениям. Ленни перевели в такое же отделение, где он мог продолжать смешить, дурачить, оскорблять и изводить бестактными вопросами о сексе другого судебного психиатра (хотя я очень надеюсь, что кличка «Маугли» останется зарезервированной лично для меня). Я не мог удержаться от постоянных размышлений о том, что Ленни покинул мое отделение после моего якобы лечения в худшем состоянии, чем при поступлении: он стал толще, неопрятнее и злее, и те самые лекарства, которые должны были лечить его, подорвали его здоровье. Лекарства, выписанные моей рукой.

На логическом уровне я понимал, что ни мои коллеги, ни я сам не могли сделать для него больше, и ожидать другого было бы нереалистично. Я остро чувствовал, что если бы мы не содержали Ленни у себя, вне больницы он был бы очень опасен. И вообще за время моей работы в должности судебного психиатра-консультанта в больнице у меня накопилось гораздо больше историй успеха. Но сердце не желало слушать голову, и я до сих пор не могу отделаться от ощущения, что в некоторых случаях я не лечу, а просто держу под замком. Поворачиваю ключ в замке не в ту сторону. Неужели все эти годы изнурительного обучения я потратил ради того, чтобы чувствовать себя тюремным надзирателем, к которому обращаются «доктор»?

Глава четырнадцатая. Червь сомнения

В случайные минуты затишья в маниакально-насыщенное время моей работы в больнице в Эссексе, обычно во время долгих поездок за работу или сидя за столом, я начал всерьез обдумывать, что за сомнения закрались мне в душу. Я понял, что у меня появилось ощущение некоторой пустоты. Нашивки консультанта пока что были вершиной моей карьеры. Наша команда выписывала приличное количество больных, причем иногда тех, кто особенно трудно поддавался лечению. Так почему же все это вызывало такие… антипобедоносные чувства?

На задворках моей психики, а иногда и в страшных снах (помимо сна про то, как я пришел на обход нагишом) мельтешили и другие страшные мысли – о том, что статистически неизбежно, что кто-то из моих больных совершит тяжкое насильственное преступление, например, убийство. В практике судебных психиатров такое может произойти, пока пациент в больнице или на прогулке, либо уже после выписки.

В пример можно привести кошмарную историю, от которой у меня мурашки бежали по телу еще во время обучения. Доктор Даниэль Канарелли, французский психиатр, оказалась в зале суда не как свидетель-эксперт, а как подсудимая, и была приговорена к году условно и к штрафу в семь тысяч евро, поскольку один ее пациент, Джоэль Гайяр, страдавший параноидной шизофренией, убил человека. Это страшное преступление произошло примерно в феврале 2004 года, но привлекло мое внимание, когда мы с моей приятельницей Дженни, тоже будущим психиатром, сделали стендовый доклад об этом случае, чтобы просветить соучеников на студенческой конференции. Дело было в 2013 году, через месяц-другой после того, как доктор Канарелли на скамье подсудимых выслушала гневную речь судьи, и примерно за год до того, как я начал специализироваться по судебной медицине.

В прошлом доктор Канарелли несколько раз отправляла Гайяра на принудительное лечение. Однако, по словам обвинителей, в дальнейшем она не смогла правильно поставить ему диагноз и продолжала заниматься с ним неэффективной терапией, игнорируя рекомендации коллег, которые советовали госпитализировать Гайяра в специализированную клинику.

Судя по всему, месье Гайяр сбежал во время консультации. Доктор Канарелли обратилась в полицию, однако, несмотря на это, три недели спустя ее пациент зарубил топором 80-летнего гражданского мужа своей бабушки. Власти сочли, что в это время у него был психоз и он не отвечал за свои действия, поэтому его освободили от ответственности. Французский суд постановил, что доктор Канарелли проявила халатность, недооценила риск и не приняла в расчет насильственные действия Гайяра в прошлом. Коллеги, в том числе союз французских психиатров-госслужащих, отстаивали ее и утверждали, что Канарелли сделали козлом отпущения в сложном непредсказуемом деле.