Шмиэл Сандлер – Туркменский парадокс (страница 2)

Кроме прочего обветшалого скарба, в комнате были старинный комод с зеркалом, ржавый умывальник и расписное полотенце на крючке. Скот утверждал, что вышитые красной нитью каракули на полотенце – это библейская заповедь: «Не возжелай жены ближнего своего».

Бабка налила нам чаю в пиалы, а к постной каше подала сухари и огурцы слабого посола.

– Ешь, милок, – сказала она Скоту. – Чай, проголодался с морозу-то.

Было очевидно, что между ними установились взаимопонимание и симпатия.

Старушка не стала вмешиваться в нашу беседу, а пошла на кухню, откуда вскоре послышался ее скрипучий старческий голос:

– Клавка, б… ть, опять спалила мою кастрюлю!

Клавка, или тетя Клава, была соседкой бабки по коммуналке и каждый раз без спросу пользовалась чужой посудой на общей кухне.

Расправившись с постной кашей, мы приступили к чаепитию. Скот, не любивший стеснять себя светскими условностями, шумно втягивал в себя теплый чай и составлял программу сбора денег за фотки, которые мы раздали детям в прошлый заезд.

– Сначала – дело, – сказал Скот. – Надо объехать пять садиков и зайти в школу за бабками. На это откинем полдня.

– Не в деньгах счастье, Синицин, – раздался вдруг ворчливый женский голос за стенкой.

Это была та самая тетя Клава – соседка, которая жила в смежной комнате и часто встревала в семейные разговоры жильцов. Каждое утро она начинала с уроков финансовой грамотности, в которых никто не нуждался, включая саму Клаву.

– Нельзя гоняться за деньгами, – наставительно сказала она, – надо идти к ним навстречу.

– Заткнись, тетка, – отмахнулся Скот, – тебя не спрашивают.

Он загнул мизинец левой руки, отпил чаю из пиалы и приготовился загнуть безымянный палец, но тетя Клава не унималась:

– Деньги сравнивают любое неравенство, – важно заявила она и наконец заткнулась, как и было предложено Скотом.

Скот, верный своей привычке игнорировать неразрешимые вопросы, не удостоил Клаву ответом.

– По моим подсчетам, мы соберем пять кусков, – сказал я.

– Три куска на план, – подтвердил Скот, – значит, две тыщи рэ левые, по куску на нос.

– А социалистические обязательства? – напомнил я. – Два куска сверх плана обещали Барбосу.

– Я не намерен пахать на Барбоса, – заявил Скот, – у меня другие задачи.

– Какие еще задачи? – сказал я.

Скот печально возвел очи к небу и благоговейно произнес:

– «Когда я закончил писать первую и вторую книги „Рухнама“5, я попросил Аллаха о том, чтобы тот, кто сможет эту книгу прочитать трижды, у себя дома, вслух, час на рассвете, час вечером, – чтобы он сразу попадал в рай».

Это была знаменитая цитата президента Туркмении Сапармурата Ниязова, которого Скот ценил и часто цитировал, порою без всякой связи с повседневной реальностью.

– Согласен, – сказал я, – если сам президент договорился с Аллахом, это надежный способ туркмену попасть в рай. Однако данный факт ни в коей мере не подтверждает твою гипотезу о том, что ценность хомо сапиенс определяется размерами его полового органа.

– Ты опять про Наполеона? – с усмешкой спросил Скот.

– И про Гитлера тоже. Каждый из них имел параметры, не превышающие десяти сантиметров.

– Не вижу противоречий, – сказал Скот. – Личность с физическим дефектом прилагает титанические усилия, чтобы реализовать себя в политике и бизнесе, я уж не говорю о военном поприще. Светлейший князь Голенищев-Кутузов, например, любил малолетних девочек, которые сопровождали его в походах, одетые в казачью форму.

– Ну и что? – сказал я. – Это что, повлияло на ход войны?

– Не знаю, – осторожно высказался Скот, – но русская армия отступала почти до самой Москвы.

– Не вижу связи, – сказал я, – а при чем тут забавы Кутузова?

– А при том, – воодушевился Скот, – что их сиятельство граф Голенищев-Кутузов вряд ли вошел бы в историю как полководец и победитель Наполеона, если бы не комплекс малых величин.

– Заблуждаешься, – сказал я. – Сам Лев Николаевич Толстой с уважением отзывался о Кутузове.

Но упоминание о Толстом не впечатлило Скота: он тупо продолжал настаивать на том, что лишь размеры известного органа определяют судьбу и достижения исторической личности:

– Антропометрические данные педофилов всегда скромны, – настаивал он. – Для Фрейда это стало поводом открыть Эдипов комплекс, а для меня – закон малых величин…

Скромное упоминание Скота об открытии им нового закона означало, что мы слишком высоко парим и пора спускаться на грешную землю.

– А скажи-ка ты мне, Синицын Скот, – сказал я с намерением отвлечь товарища от темы, – а мозги, согласно твоему закону, являются ли аргументом успешности человека?

– Отнюдь, – возразил Скот, – наличие мозга – это дополнительная нагрузка на позвоночник. Я утверждаю, что только сантиметры известного органа служат важнейшим фактором успешности человека в социуме и вне его.

– То есть жизнь не удалась, если член короче, чем ум? – сказал я.

Мы покончили с чаем и вернулись к обсуждению предстоящей коммерческой операции.

Скот подцепил вилкой сморщенный огурец на блюдечке, надкусил и зачавкал.

– Работу закончим в пять, – сказал он. – Что дальше?

– А дальше можно развлечься, – ответил я.

Скот, оказывается, ждал, когда я об этом заговорю.

– Вечером мы устроим бал с полковыми дамами, – сказал он, дрогнув левым оком.

– Где ты возьмешь дам? – поинтересовался я. – В каком полку?

– Будет вечер, – беспечно заявил Скот, – будут и дамы.

– Не говори «гоп», – возразила тетя Клава за стенкой, – пока не прыгнешь…

От неожиданности вилка с огурцом в руках Скота застыла в воздухе.

– Что это было? – сказал он, дрогнув правым оком.

– Идиома, – пояснила тетя Клава. – «Гоп» – это поощрительный возглас при прыжке. Так говорят тому, кто преждевременно радуется успеху, когда еще неизвестно, хорошо ли все кончится.

– Не умничай, тетка, – сердито бросил Скот.

Он прожевал огурец, позвал нашу бабку и торжественно вручил ей сто рублей:

– Купи закусь, бабуль. Ну там колбасу, консервы – сама знаешь, сдачу можешь оставить себе.

Старушка бережно приняла деньги, сухо кашлянула в детский кулачок и зачастила скороговоркой, ласково заглядывая Скоту в глаза:

– А есть ли у тебя новые матерные слова, касатик? А то старые уж не справляются с ситуацией.

Я подивился странной прихоти бабки, но из уважения к ее сединам черканул на бумажке пару матерных выражений.

Скот по-своему уважил старуху и предложил ей крупную желтую таблетку, которую неспешно извлек из склянки, лежавшей в его правом кармане.

– Прими анальгин, бабуль, – заботливо сказал он и услужливо поднес ей стакан воды.

Бабка послушно приняла таблетку, запила водой и разразилась вдруг пикантным афоризмом в стиле русского постмодернизма:

– Стратегическая цель русского мата, – сказала она, – ошарашить оппонента, приведя его в состояние смятения, из которого можно выйти только после многолетнего посещения психиатра.

– Ну ладно, бабуль, успокойся, – сказал Скот и сунул склянку с таблетками обратно в карман.

Затем он подошел к зеркалу и стал расчесывать свои пышные усы.

Скот имел бравые мушкетерские усы и по настроению зачесывал их концами либо вверх, напоминая тогда испанского кабальеро, ведущего тайный список соблазненных им женщин, либо вниз, и тогда походил лицом на младшего сына Тараса Бульбы, которого тот застрелил за предательство и измену родине.

Лицом номер один Скот пользовался, ухаживая за девушками. Лицо номер два придавало его физиономии грозный вид, и он напускал его на себя, когда в условиях советского дефицита надо было достать что-нибудь без очереди.