Ширли Конран – Кружево (страница 48)

— Кроме этого здания, здесь неподалеку располагается еще четыре довольно хороших шато. То, что в Монморте, находится в отличном состоянии, Брюньи — тоже, Морейль в несколько худшем, а Лувро мне просто не нравится. — Граф слегка сутулился, у него была длинная шея. Время от времени он то поворачивался к Максине, то украдкой бросал на нее взгляды. «Он ожидал, что я окажусь старше, — подумала она про себя, — не хочет доверять работу такой молодой; ну что ж, надо произвести на него впечатление». Она раскрыла привезенный с собой большой блокнот и принялась заносить в него многочисленные записи, наброски, рисунки.

Скромный и застенчивый, Чарльз де Шазалль казался привлекательным в своей полнейшей беспомощности. Возможно, более агрессивный по складу характера человек решил бы, что Максина слишком раскомандовалась. Но для Чарльза Максина оказалась именно той, кто был ему нужен, и он чем дальше, тем больше восхищался ею. Максина непрерывно что-то писала, прикидывала и под конец дня предложила простой, но весьма разумный план приведения в порядок того хаоса, посреди которого неожиданно для себя самого оказался вдруг Чарльз.

Неудивительно, что она получила заказ. После этого она почти ежедневно тряслась сюда по проселочной дороге на своем маленьком белом фургоне «Рено», каждый раз привозя с собой из Парижа какого-нибудь очередного специалиста. То это был оценщик, то архитектор, то кровельщик, то владелец аукциона, то специалист по канализации, то реставратор мебели или картин.

Каждый из них спустя какое-то время представил Максине свой отчет, и теперь по пятницам, вечерами, Максина и Чарльз встречались за ужином в старой, XVIII века, таверне в Эперне и обсуждали все детали будущей работы. Здесь подавали оленину — олени водились в этой же местности, — мясо дикого кабана, всегда свежий, мягкий, белый и острый бурсальский сыр и, конечно же, местное белое вино, разумеется, сухое, с тонким букетом и легким привкусом лесного ореха. Так продолжалось все лето.

Но Максине во время этих деловых ужинов можно было бы подавать все, что угодно, хоть сухари с водой: она совершенно не замечала, что ест. И хотя, прежде чем сделать заказ, они долго и тщательно обсуждали выбираемые блюда, мысли Максины были не о прелестях местной кухни. Она думала лишь о том, как бы ей понравиться Чарльзу.

— Тот, напротив, наслаждался каждым кусочком, который отправлял в рот. Чарльзу нечасто приходилось бывать в ресторанах. Он вел уединенный деревенский образ жизни, его не тянуло блистать в Париже, вести там пустую болтовню на светских приемах и раутах. Днем он напряженно работал, стараясь привести в порядок запущенные виноградники своего имения, а вечера предпочитал проводить в одиночестве и дома, вытянув длинные тонкие ноги перед камином и читая или слушая музыку. Максина казалась ему занятной и интересной — отчасти еще и потому, что она была une serieuse.

— Сколько всего еще предстоит сделать! — вздохнул он как-то в очередную их пятничную встречу, когда они уже кончали ужинать. — Начать с того, что у наших виноградников пока еще слишком мал выход вина. В пересчете на шампанское средний урожай должен быть порядка 5600 литров с гектара. — Он жестом показал официанту, чтобы тот подавал кофе. — Откуда я все это знаю? Ну, наша семья уже несколько веков живет в этих краях, так что не стоит удивляться моему хорошему знанию основ производства шампанского. Но практикой я смог заняться только после того, как умер отец.

Он замолчал, пока официант наливал ему в бокал коньяк, потом капнул чуть-чуть на краешек стола, чтобы проверить качество: пролитое должно было остаться на столе несколькими каплями, не растекаясь.

— Французы чаще всего предпочитают, чтобы сыновья продолжали семейное дело. Но моему отцу так хотелось демонстрировать всем свою независимость, что он не позволял мне никак участвовать в его бизнесе. А в то же время он не разрешал мне и работать на какую-нибудь другую фирму. Все это доводило меня просто до отчаяния, тем более что отец решительно не признавал никаких новых, современных методов. Я знал, что жить ему осталось недолго — его покалечило гестапо во время войны: его там зверски пытали, — поэтому никогда не шел против его воли.

Посетители «Руаяль Шампань» постепенно расходились — провинциальные ресторанчики имели обыкновение закрываться рано, — однако Чарльз, не замечая этого, продолжал вертеть в руках пустой коньячный бокал.

— Наверное, естественно, что отец испытывал какую-то ностальгию по довоенному времени. Ему доставляло удовольствие делать вид, будто он сам не переменился и ничто другое тоже не изменилось. — Им принесли на тарелке счет. Чарльз мельком взглянул на него — не может быть, чтобы он успел так молниеносно проверить его, подумала Максина, — расписался и продолжил свой рассказ: — К сожалению, отец работал методами, которые уже давным-давно устарели. А когда я пытался сказать ему об этом, меня всякий раз твердо ставили на место. Отец обычно говорил: «Когда я умру, сможешь делать все, что хочешь и как хочешь». Я уважал его желания. Но теперь предстоит восстанавливать фирму де Шазаллей, и я намерен приложить для этого все силы. — Он помолчал немного, посмотрел на Максину и добавил: — Наше шампанское уже больше не считается одним из лучших. Но я добьюсь, чтобы оно снова получило признание. — Он заговорил быстрее, как будто ожидая, что ему станут возражать, и заранее отбиваясь от нападок: — Не вижу ничего ненормального в этом стремлении. У Лэнсонов была поначалу очень маленькая фирма. А во время Первой мировой войны все их владения были полностью разрушены. Но два его сына — Виктор и Генри — объездили весь мир в поисках заказов и добились поразительных успехов.

Официант начал выключать свет. Чарльз понял намек.

— Пойдем? — Не показывая виду, что ей страшно не хотелось уходить, Максина кивнула головой и встала, другой официант мгновенно подскочил, чтобы отодвинуть ей стул. Чарльз кивком головы попрощался с ним и двинулся вслед за Максиной к выходу, договаривая уже на ходу: — Не понимаю, почему бы и мне не попробовать сделать то же самое, что сделали Лэнсоны. За полвека они добились того, что их шампанское стало знаменитым на весь мир, а ведь на эти полвека пришлись депрессия и две мировых войны.

Чем дальше, тем сильнее каждый из них втайне с нетерпением ждал очередной пятницы, и Максина после их вечерних встреч стала возвращаться в Париж все позже и позже. Ей все труднее было расставаться с Чарльзом, который начал уже слегка поддразнивать ее за деловую пунктуальность: ему легко удавалось заставить ее смеяться и над самой собой, и просто так, и даже хихикать, чего она не делала уже со времен школы.

Всем другим Чарльз казался человеком тихим, сдержанным, почти скучным; но Максина была о нем иного мнения. Способность рассмешить женщину — одно из самых сильных притягательных качеств, причем такое, которое усиливает половое влечение; и Максина уже с трудом дожидалась прихода каждой следующей пятницы. Одеваясь и собираясь утром в такой день, она испытывала такое ощущение, как будто в самом воздухе витало возбуждение. Обдумывая, что надеть, она меняла решение по меньшей мере три раза, и когда она в итоге уходила, то вся спальня после нее оставалась закиданной одеждой. Мать при виде всего этого испытывала прилив радости и бодрости. Если женщина не может решить, что ей следует надеть, это верный признак того, что здесь замешан мужчина.

Вечером, когда они сидели в «Руаяль Шампань» за кофе и коньяком, Максине всегда хотелось, чтобы Чарльз прикоснулся к ней, но он никогда этого не делал.

Как-то во время очередной пятничной встречи, за ужином, у них вдруг скомкался разговор, и оба почувствовали, что между ними возник барьер смущения и замешательства. Максина ощутила, внезапно и совершенно ясно, что для нее Чарльз не просто клиент. С этого момента она стала очень внимательно следить за собой: не скребет ли она карандашом в голове — эту ее привычку дружно осуждала вся ее семья, — не слишком ли шумно ест и пьет.

К концу следующей недели Максина испытывала уже такое возбуждение, что ей было трудно находиться рядом с Чарльзом. В этот вечер она показывала ему несколько старых и попорченных картин, на которых маслом были написаны лошади. Она собрала эти холсты по всему дому и выставила их в коридоре. Картины оказались весьма похожи на серию аналогичных работ, которую Джек Реффолд как раз начал продавать в Америке. Они уже опаздывали к тому времени, на которое был заказан столик в ресторане, но ей хотелось показать эти картины Чарльзу и посоветоваться, не стоит ли послать одну-две Джеку для оценки.

— А почему бы нам не вернуться сюда после ужина? — предложил Чарльз. — Тогда и выберем, какие послать в Лондон.

— Я слишком устану и к тому же очень поздно вернусь в Париж. Как бы мне вообще не заснуть за рулем на обратной дороге.

— Я тебя отвезу, — вызвался Чарльз.

— Слишком далеко, ты тогда вернешься в Эперне только на рассвете. — Про себя она, однако, подумала, что он может и совсем не вернуться: единственное, что не нравилось Максине в Чарльзе, была его манера лихачески водить машину.

После ужина, когда им уже принесли кофе, Чарльз вдруг наклонился к Максине через стол и медленно-медленно провел рукой по ее густым, золотистым, цвета спелой кукурузы, волосам. Максина ощутила вдруг удушье, как будто оказалась на большой высоте в горах. Она почувствовала, как возбуждение сильными волнами прокатилось по коже головы, по груди, в паху. Чарльз задержал в руке прядь ее волос, потом тихо отпустил, волосы медленно качнулись на место, и с губ Максины сорвался еле слышный стон. Чарльз услышал его.