Ширли Джексон – Птичье гнездо (страница 48)

– Не стоит так отчаиваться. В конце концов, Бесс – это всего лишь нездоровое состояние вашей племянницы, ей движет злоба. Конечно, ваше сердце найдет оправдание…

– Морген!

Морген и доктор повернулись на крик. Бесс глядела на них полными ужаса глазами. Руки ее были сцеплены в замок, и вдруг правая, помимо воли Бесс, высвободилась.

– Бетси! – воскликнул доктор.

Морген, успев подумать, что теперь ей точно светит сумасшедший дом, кинулась к племяннице, схватила ее правую руку и стала тянуть к себе. Доктор тем временем пытался оттащить Бесс. Откуда такая сила, удивилась Морген, едва справляясь с рукой.

– Мы разорвем ее пополам, – задыхаясь, проговорила она.

– Я был бы только рад, – мрачно отозвался доктор.

Наконец Бесс перестала сопротивляться, и Бетси отбросило к доктору.

– Не тяни так, Морген, – весело сказала она, – не то мы все окажемся на полу.

Некоторое время Бетси стояла смирно, и Морген с доктором невольно расслабились. И вдруг она вцепилась себе в лицо и стала царапать глаза. Морген зарыдала и принялась хватать Бетси за руки.

– Я не хочу сделать тебе больно, Морген, пусти.

– Нет! – упорствовала Морген.

– Пожалуйста, Морген, – все громче просила Бетси. – Я не сделала тебе ничего плохого, а у меня не будет другой возможности… Морген, прошу тебя, пусти.

– Нет!

Морген взглянула на доктора – крепко обхватив Бетси сзади, зажав ее левую руку, он отчаянно замотал головой.

– Морген, – спокойно сказала Бетси, – я избавлюсь от нее ради тебя. Она уйдет и больше никогда не вернется. И я тоже уйду.

– Прощай, – с горечью ответила Морген.

– Морген…

Бетси исчезла. Морген подумала, что перед ними снова Бесс, но это была Элизабет. Бледная, беспомощная, она почти висела на докторе. Морген вдруг показалось ужасно нелепым то, что она до сих пор сжимает безжизненную руку племянницы и, отпустив ее, она сделала шаг назад. Доктор ослабил хватку, однако не отошел от Элизабет.

– Элизабет, – уставшим голосом спросила Морген, – как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. – Элизабет с сомнением посмотрела на Морген, на доктора и затем опять на Морген. – Простите.

– Мое дорогое дитя, – тяжело дыша, проговорил доктор, – вам не за что просить прощения.

Морген убрала за спину трясущиеся руки.

– За птичьим гнездом отправились в лес, – нараспев произнесла Элизабет, а потом добавила серьезным тоном: – Тетя Морген, ты всегда была ко мне так добра.

– Спасибо, – удивленно ответила Морген.

– И вам спасибо, доктор Ронг. – Лицо Элизабет дрогнуло, по нему скользнула ухмылка, и девушка слегка качнулась. – Деньги. Никто меня не любит.

– Только не Бесс, – взмолился доктор. – Пожалуйста, только не Бесс. Морген, вы можете ее прогнать?

– Элизабет, – позвала Морген. – Элизабет, вернись.

– Я здесь. Я и не уходила, дорогая тетя, никуда не уходила. – Она посмотрела на доктора и четко, без запинки сказала: – Получилось. Я – настоящая Элизабет, доктор Ронг. Я получу деньги. Я не сделала ничего плохого. Я прыгнула в ежевичный куст. Я сейчас закрою глаза, и вы никогда меня больше не увидите.

– Боже Всемогущий! – Морген отошла в другой конец прихожей и в отчаянии прислонилась лбом к деревянному истукану, безмолвному свидетелю происходящего. Она согрешила, она причинила зло, она возжелала чужое…

– Вы никогда меня больше не увидите, – повторила племянница.

Морген бросилась к ней и крепко обняла.

– Сокровище мое, Морген здесь, с тобой.

Взяв Элизабет под руки, Морген и доктор отвели ее в гостиную и уложили на диван. Она на секунду открыла глаза, улыбнулась им и тут же уснула.

– Что нам теперь делать? – спросила Морген.

Доктора рассмешил ее вопрос.

– Спросим у нее, когда проснется. А пока подождем.

– Сделаем кофе. Вдруг она захочет.

Выходя из гостиной следом за доктором, Морген поняла, что на ней по-прежнему домашний халат и поношенные тапочки. Он мог и не заметить, подумала она, однако в прихожей, слегка смущаясь, все-таки сказала:

– Пойду переоденусь, с вашего позволения.

– Морген? – Доктор с неприязнью вглядывался в лицо нигерийской статуи.

– Да?

– Я считаю, вам нужно от него избавиться. – Он с улыбкой повернулся к Морген. – Прошу прощения, не слишком вежливо с моей стороны. Я сейчас сам не свой. Просто меня раздражает этот болван – стоит здесь, смотрит, слушает, а сам только и ждет, чтобы кого-нибудь схватить.

– Хорошо, – безжизненным голосом ответила Морген.

– Может быть, он заберет с собой часть наших грехов.

И доктор бесцеремонно похлопал ее по плечу.

6. Имя для наследницы

Три месяца спустя, когда после долгой череды безрадостных, холодных, дождливых дней наконец установилась теплая погода, пациентка Виктора Райта, который был ее лечащим врачом уже два года, и племянница Морген Джонс, которая была ее тетей уже двадцать пять лет, вдруг поняла, что ей хочется пробежаться по тротуару вместо того, чтобы, как прежде, идти по нему медленными, отрывистыми шагами, хочется собирать цветы и ходить босиком по траве. Остановившись неподалеку от дома, в котором располагался кабинет доктора Райта, она не спеша, с любопытством разглядывая улицу, обернулась вокруг себя, и даже неизменная герань у доктора на окне показалась ей симпатичной. Она впервые смотрела на мир собственными глазами. Она – и это была первая безраздельно принадлежавшая ей мысль – одна. Мысль была ясная и свежая, как холодная вода, и девушка повторила ее про себя: она одна.

Сколько раз она ходила по этой улице, сколько раз видела герань на окне. Двигаясь словно на ощупь, крепко держа за руку доктора Райта, не отрывая глаз от тети Морген, она блуждала в растерянности, пока постепенно память не вернулась к ней. Многие воспоминания были отчетливыми, как будто все это произошло на самом деле. Места, жесты, чувства… Она до сих пор слышала тихую, едва различимую мелодию (в отеле, вспоминала она, эта музыка играла в отеле), видела исчезающего вдали доктора (она сидела в автобусе, и доктор ей померещился), иногда перед глазами проплывали теннисные ракетки, боксерские перчатки, седельное мыло (магазин спортивных товаров – она часто разглядывала его витрину). Она в мельчайших подробностях помнила больничную палату и древнюю нигерийскую статую, которую тетя Морген по настоянию доктора Райта спрятала на чердаке, и с легкостью могла ответить на любой вопрос. «Кто перепачкал грязью холодильник?» – спросила тетя, и племянница чистосердечно ответила: «Я».

Воспоминания, прежде обрывочные и смутные, вскоре стали навязчивыми. Глядя на вход в здание, где принимал доктор Райт, она вспоминала свои бесчисленные визиты сюда. В глазах тети Морген она видела самые разные чувства – сомнение, любовь, удивление, гнев, – а в ее словах слышала отголоски всего, что тетя когда-либо ей говорила. Сцены из кабинета доктора Райта мелькали в ее голове, как в калейдоскопе, и в последнее время, опускаясь в знакомое кресло, она не могла понять, действительно ли пришла сегодня на прием или вспоминает прошлый раз. А может, прием был только один, просто он бесконечно повторяется в ее памяти? Воспоминания туманили ее разум, и она отчаянно пыталась упорядочить этот хаос. Она потерялась в мире, где одно отражалось в другом, где тетя Морген и доктор Райт преследовали ее, а она гналась за ними. Когда она звала тетю Морген, та могла откликнуться из прошлого, но, как бы отчетливо ни звучал тетин голос, ее распростертые руки были слишком далеко, чтобы обнять и защитить племянницу. Когда она хваталась за доктора Райта, тот мог ее поддержать, но его насмешливый голос доносился из того времени, когда она не ведала, что творит.

Она проснулась от своего колдовского сна июльским днем без четверти четыре, вернувшись к реальности после долгого, утомительного созерцания своего внутреннего мира. Она одна – была ее первая ясная мысль. Этой мысли предшествовало неопределенное, вздорное чувство, будто ей удалось вспомнить все, что когда-либо вмещало ее сознание. Свою вторую мысль она почти произнесла вслух: у нее нет имени. Она одна, и у нее нет имени.

Мир казался ей удивительно ярким. Все происходило здесь и сейчас, ее действия не отзывались эхом в памяти, мысли были свежими, маршруты прогулок манили новизной. Наслаждаясь этим состоянием, она прошла мимо дома, где ждал ее в своем кабинете доктор Райт. Тротуар здесь был немного аккуратнее, бетонные блоки прилегали друг к другу так плотно, что взгляд почти не цеплялся за стыки. Она уже бывала здесь раньше, однако больше не пыталась вспомнить, когда и зачем. Довольно воспоминаний, решила она. Свернув на более шумную улицу, она замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, увидев парикмахерскую. Она не собиралась стричься, эта мысль возникла внезапно, однако теперь не желала уходить. Войдя внутрь, она улыбнулась хорошенькой девушке в синем, которая появилась из благоухающего полумрака.

– Я бы хотела постричься.

– Конечно, – ответила девушка, словно люди приходили стричься каждый день, и они обе рассмеялись тому, как легко и приятно все складывается.

Облаченная в синюю накидку, она села в кресло и вздрогнула, когда шеи коснулись холодные ножницы.

– Я никогда в жизни не стриглась.

– В такую жару – очень освежает.

Она наблюдала в зеркало, как девушка в синем, орудуя блестящими ножницами, отрезает ее волосы. Волосы, с которыми она прожила всю жизнь и которые, когда она была маленькой, мама аккуратно расчесывала щеткой. Волосы, обрамлявшие ее лицо, когда она спускалась, и спускалась, и спускалась по той лестнице, не перестававшие расти, пока она собирала ракушки на пляже. Волосы, собранные лентой, когда Морген сказала, что слезами горю не поможешь, заплетенные в косу и уложенные кольцами, но не перестававшие расти, когда доктор Райт спросил, боится ли она. Волосы, не перестававшие расти и выглядевшие неопрятно, когда она встретила того странного мужчину в ресторане отеля, а потом расчесанные медсестрами в больнице. Волосы, которые она дергала, распутывала, мыла и обвивала вокруг головы все двадцать пять лет, что жила на свете. А теперь хорошенькая девушка в синем отре́зала их и, отбросив ногой упавшие на пол пряди, взяла еще одно зеркало и показала ей, что получилось.