Ширли Джексон – Птичье гнездо (страница 31)

Я постепенно привык к нашей небольшой компании, нам было весело вместе. Элизабет и Бет поражались тому, что Бетси все о них знает, и, думаю, Бетси по-своему к ним привязалась. Бет она всегда недолюбливала, а вот Элизабет взяла под опеку и несколько раз выручала в беде, хотя та даже не просила. Неутомимая Бетси то и дело развивала какую-нибудь бурную деятельность. Дважды очень усердно, но не очень аккуратно постирала и погладила все вещи Элизабет. А один раз Бесс надела блузку, которую Бетси только что погладила, и Бетси, разозлившись, вылила ей на голову чернила. Конечно, несмотря на заботу Бетси, Элизабет по-прежнему была объектом ее шуток, только теперь, когда Элизабет попадалась в расставленную ловушку, мы знали: Бетси будет искренне просить прощения и уверять, что ловушка предназначалась для Бесс.

В моих записях неоднократно упоминаются проделки неуемной Бетси. Она постоянно что-то разливала, рвала или прятала. Уходила подальше от дома, заведя Бет или Элизабет в незнакомый район, и бедняжкам ничего не оставалось, как плестись домой, еле передвигая уставшие от быстрого шага Бетси ноги. Однажды ночью запустила Бесс под одеяло пауков, так что та верещала на весь дом. Бетси дарила мне всякие мелочи, украденные со стола Бесс, а как-то принесла красную коробку из-под конфет с собственными письмами, которую взяла у Элизабет. Я показал коробку Элизабет – она была потрясена, однако призналась, что начала получать письма еще во время работы в музее. Как ни странно, когда выяснилось, что письма писала Бетси, их с Элизабет взаимная привязанность стала только крепче. Бетси теперь редко – только будучи в дурном настроении – мучила Элизабет болями и вымещала всю злость на Бесс, а узнав, что я не одобряю такое поведение (жалости к Бесс я, впрочем, тоже не испытывал), перестала делиться со мной подробностями своих шуток, и в течение нескольких недель я почти ничего не знал о Бесс. Бетси не хотела рассказывать, а Бет и Элизабет не могли.

Это время, которое я позволю себе назвать золотой порой мисс Р., внезапно закончилось, когда в один прекрасный день вместо Элизабет, Бет или Бетси мисс Хартли, к моему удивлению и ужасу, ввела в кабинет Бесс. Я почти забыл ее острое лицо с колючим взглядом, неприятный голос, грубые манеры, и мне не доставляло никакой радости видеть их снова. Я хотел как следует подготовиться к этой встрече, но не успел. Бесс метнулась к креслу, села и снисходительно улыбнулась.

– Должно быть, не ожидали меня увидеть, – сказала она и, когда я коротко согласился, добавила: – Надеюсь, вы не держите на меня зла.

– Нет, – соврал я.

– Видите ли, после недавней смерти матери я сама не своя.

– Мне жаль, – сухо ответил я, – что вы еще не оправились после потери.

Она взглянула на меня с подозрением и, устроившись поудобнее, пояснила:

– Поэтому я пришла. Восстановление идет не так быстро, как должно, и меня беспокоит мое здоровье.

– Напомните, когда это случилось? Как давно умерла ваша мать?

– Три недели назад.

– По-прежнему три недели? – удивился я. – Я точно помню, вы сказали…

– Наверное, я знаю, когда умерла моя собственная мать, – оборвала меня Бесс.

– Разумеется. Так в чем причина вашего беспокойства?

– В смысле – почему я считаю себе беспокойной? Я всегда такой была, с детства.

– Я хотел сказать, что именно вас беспокоит? Головные боли, к примеру, или бессонница?

– Я… – Бесс замялась, а потом быстро произнесла: – Мне все время страшно. Кто-то пытается меня убить.

– В самом деле? – переспросил я, а сам подумал о трех людях, которые с удовольствием убили бы ее, если бы только могли. – С чего вы взяли?

– Знаю – и все тут. Им нужны мои деньги.

– Ясно. Зачем им вас убивать?

– Она меня ненавидит. Позавчера, когда я спускалась по лестнице, она схватила меня за ногу, и я чуть не упала. А сегодня я резала помидоры для сэндвичей, так она перевернула нож и порезала меня.

Мне показалось, Бесс вот-вот заплачет. Она продемонстрировала мне левую руку, кое-как обмотанную носовым платком. Я встал из-за стола, подошел к ней и, размотав платок, осмотрел рану. Она была неглубокая, но, видимо, кровь – на радость Бетси – долго не останавливалась.

– Едва ли она хотела вас убить. Бетси не…

– Бетси? – крикнула она. – Кто сказал, что это Бетси? Нет никакой Бетси.

– Тогда кто же, по-вашему, пытается вам навредить? Ваша тетя?

Притворяться, что подозревает тетю, Бесс не стала. Опустив глаза, она медленно обмотала руку платком.

– Я левша. Ничего не смогу теперь делать.

Эти слова привлекли мое внимание. Элизабет, Бет и Бетси были правшами.

– Мне кажется, – осторожно сказал я, – страх пройдет, если вы перестанете отрицать существование Бетси. Так вы хотя бы не будете думать, что ваша жизнь в опасности. Бетси не может навредить вам, не навредив себе.

– Нет никакой Бетси.

– Хорошо. Значит, это вы принесли пауков в собственную постель?

Бесс удивленно уставилась на меня.

– Кто вам сказал?

– Бетси.

Она понурилась и отвела взгляд. Во мне проснулась жалость. Бесс отчаянно не хотела признавать, что внутри мисс Р. может существовать другая личность, и тем самым ей, видимо, удалось вытеснить Элизабет и Бет. Однако Бетси была куда сильнее и загнала бедняжку Бесс в угол: или она смиряется с существованием Бетси, или находит другое объяснение тому, как в ее постели оказались пауки, как она порезала руку и как едва не упала с лестницы.

– Послушайте, – заговорила она наконец, подавшись вперед, как будто боялась, что нас могут услышать, – деньги – мои, я никому их не отдам. Даже тетя Морген это признае́т. И я не позволю ни какой-то там Бетси, ни кому-то еще притвориться мной и забрать деньги.

– Но дело ведь не в деньгах, подумайте…

– Конечно, в деньгах, в чем же еще, – резко перебила она. – Вы, идеалисты, верите, будто можно изобрести что-то получше денег, вот только когда приходит время платить…

– Юная леди, – теперь уже я не дал ей закончить, – я не позволю оскорблять себя человеку, который толком не понимает, что говорит. Меня не интересует, чьи это деньги или что там думает тетя Морген. Меня интересует только…

– Я так и знала, – холодно сказала Бесс. – Но учтите: если вы сговорились с тетей Морген насчет этой вашей Бетси и хотите избавиться от меня и забрать деньги… так вот, имейте в виду: что бы тетя Морген, или эта Бетси, или кто-то еще вам ни обещали, деньги – мои, и я предложу вам более выгодную сделку. Это не пустые слова.

– Боже правый, – только и смог выговорить я, – боже правый, моя дорогая мисс Р.! Какое ужасное… то есть это возмутительно!

Я буквально лишился дара речи. Хватал ртом воздух, не в силах подобрать слова, и наверняка раскраснелся. Она, по-видимому, поняла, что мое потрясение не наигранное, и даже немного замешкалась, прежде чем сказать:

– Если я не права, то немедленно перед вами извинюсь, доктор. Но я считаю, вы должны знать: у меня одной есть что вам предложить. Поймите, если кто-то посулил вам деньги и вы поверили, я только сделаю вам одолжение, убедив, что вас обманули. Потому что деньги…

Если бы я не знал, что за ее словами кроется страх, со мной бы, наверное, случился удар. Несмотря на охватившее меня немое бешенство, под маской наглой самоуверенности я заметил дрожащие губы, а среди надменных жестов – беспокойные движения правой руки: она то и дело касалась повязки на левой, теребила платок, перебирала пальцами воздух, сжималась в кулак, словно в ней был… Позабыв про свой гнев, едва слушая бесконечный монолог Бесс о деньгах, я как бы ненароком подтолкнул в ее сторону блокнот, и он заскользил по полированной поверхности стола. За блокнотом последовал карандаш – правая рука Бесс схватила его и, пока бедняжка продолжала рассуждать об обязательствах, сопряженных с богатством, и роскоши, которой она лишена из-за тетиной расточительности, принялась царапать что-то в блокноте. С глубоким вздохом откинувшись в кресле, я улыбался и кивал, точно величественный идол, наблюдающий, как на его алтаре жарят целого ягненка. (Я человек, не чуждый религии, хотя и сомневающийся, но здесь сравнение напрашивается само собой. Мое удовлетворение было совершенно земным, сродни злорадству, а поскольку Всевышний, я уверен, не знает таких низменных чувств, я выбрал языческого идола.) Так или иначе, я следил за карандашом (незаметно для Бесс, разумеется) гораздо внимательнее, чем за рассказом о грандиозных, хотя и несколько иллюзорных планах Бесс, которая собиралась содержать больницы и создавать благотворительные учреждения для бедных.

«Конечно», – время от времени кивал я. «Непременно». «Вовсе нет». Понятия не имею, с чем я тогда соглашался, но думаю, она все равно меня не замечала, как не замечала движений собственной руки, усердно выводившей что-то в блокноте. Увидев, что первая страница полностью исписана, я снова как бы невзначай протянул руку к блокноту (мне кажется, выхвати я его у Бесс, она бы и тогда не прекратила своих излияний) и оторвал лист. Рука замерла над столом, как будто готовилась писать дальше.

– Ну разве я не права, дорогой доктор? – спросила Бесс.

Я поднял на нее глаза и, задумчиво покачав головой, сказал, что вопрос очень сложный. Она вздохнула – юной девушке так тяжело справляться с этим в одиночку, – и монолог продолжился, а я впился взглядом в блокнотный лист.