Ширин Шафиева – Сны Ocimum Basilicum (страница 21)

– Гасан-бей! – новый всплеск радости, и вот Гасан проснулся и не понял, почему его прижимает к себе незнакомый мужчина в форме.

– Зара-ханым, Валида-ханым, – их обнимать он не стал, но исполненным почтительности жестом приложил руки к сердцу.

Его звали Яшар[13], что вполне отражало цель, с которой он, по его собственному мнению, пришёл в этот мир. Не было в нём ни тщеславия, ни жажды наживы – как бы парадоксально это ни звучало, учитывая, что речь идёт об инспекторе дорожной полиции. Яшар любил свою родню, своих друзей, крупных весёлых собак и шумные застолья, а больше ему для счастья ничего не было нужно. Тихий перекрёсток у дороги в Хызы обеспечивал ему безбедное существование – водители никогда не включали там указатели поворота, а ещё ему не бывало скучно, потому что мимо него регулярно проезжали знакомые и, притормаживая, подолгу болтали с Яшаром.

Съёмочную команду он остановил по долгу службы, но, когда узнал, что они странствуют вместе с «людьми из телевизора», да ещё и из передачи, которую он смотрел уже три вечера подряд (и успел проникнуться драматизмом происходящего, особенно сражением при Бешбармаг), намерения его резко изменились. Яшар решил устроить для них знаменитый национальный «ейиб-ичмек»[14].

Измученным девушкам инспектор дорожной полиции показался доброй феей, повстречавшейся в дремучем лесу и предложившей зайти в её домик отдохнуть. Мужская половина пребывала в смущении, съёмочная команда пыталась отказаться – они понимали, что, если все не явятся вовремя на четвёртый этап состязаний, выволочки от организаторов не избежать.

– Уж вы сделайте мне уважение, – уговаривал Яшар, – будьте гостями. Сыновья мои обрадуются, жена обрадуется, соседи обрадуются. Стол накроем – пях-пях-пях. Вы всю ночь шли, отдохнёте.

– Мы должны быть на игре, – угрюмо возражал Фархад.

– Но там будут Шаин и Мари, – сказала Зара. – Они нас отправили непонятно куда, вот пусть вдвоём справляются. Проверим, был ли Шаин прав.

– Обоими руками «за»! – воскликнула Валида (будь Шаин рядом, он бы скривился и поправил её).

– Я хочу быть гостем, – сказал Гасан.

– Ну и ладно! – с надрывом произнёс Фархад. – Пусть Шаин там жопу рвёт один, умный самый нашёлся. А нам не запрещено принимать помощь, в гости там ходить, и всё!

Они погрузились в служебный BMW, который отвёз их к каменному дому с двускатной крышей в центре Гилязи. Координатор и прочие ехали следом, обсуждая, нужно ли им известить организаторов или не стоит.

– Если скажем, ещё скажут «давайте возвращайтесь», – встревожился координатор. – А мне кябаб хочется. – Хлебосольный Яшар пообещал им то, от чего ни один азербайджанец в здравом уме не откажется.

– А если щувян[15] поднимется?

– Ну, может, и не поднимется. – Мечта о жаренной на углях баранине придала координатору нездорового оптимизма. Остальные, поразмыслив, согласились. И отключили мобильные телефоны.

Во дворе яшарова дома сражались за жизнь несколько невысоких плодовых деревьев. Возле лужи играли с собакой четверо детей, чёрных и грязных, как цыгане. Зара даже удивилась, как это им позволено ошиваться во дворе у инспектора YPX, но позже выяснилось, что это его собственные дети. Заметив оператора Сулеймана с камерой, они оставили собаку и переключились на гостя. Тот бы с радостью оставил камеру, ставшую жертвой детской любознательности, в машине, но ему было предписано снимать всё, что происходит с игроками.

У лестницы, ведущей прямо со двора на второй этаж, их встретила непрерывно хихикающая от волнения хозяйка и, поприветствовав, велела разуться и влезть в резиновые гостевые тапки. «Это же не гигиенично!» – хотела сказать Зара, но, вспомнив детей, догадалась, что правила гигиены в этой семье трепетно соблюдаются по отношению к дому, но не к людям. В доме было очень чисто: белые стены – белели, отлакированный пол блестел. Их провели в просторную гостиную-столовую, где стояли два соединённых торцами длинных стола, окружённые мягкими стульями. Стулья все до единого были закрыты полиэтиленовыми чехлами, в каком виде их, вероятно, доставили в своё время из магазина. Жена Яшара бережно относилась к вещам.

Пока готовился обед, гостям подали чай и разнообразное варенье. Хозяин дома долго распинался перед камерой о том, как счастлив он служить своей Родине и какой он исполнительный и честный страж порядка. Делал он это без всякой задней мысли, а от простодушия. «Вот наивный, – думал Сулейман, – даже не догадывается, что при монтаже это всё вырежут». Игроки ёрзали на стульях, извлекая из закрытых упаковочной плёнкой сидений громкие шуршащие звуки.

– Барана зарезали, – отрапортовал кто-то из «челяди». Яшар, как ни хотелось ему остаться с гостями, убежал разжигать огонь в мангале.

– Для нас что, специально барана зарезали?! – вскричала Зара.

– А где, по-твоему, мясо для кябаба берут, – ответил Фархад. Они начали спорить, но потом женщины принесли закуски, хлеб и острый соус, домашние компоты из кизила и айвы, и челюстям Фархада и Зары нашлось более интересное занятие.

Когда весь барашек был съеден, снова принесли чай. Валида уснула на диване, а чумазые дети зачарованно перебирали её цветные дреды. Остальные вяло переговаривались. Пару часов спустя Яшар торжественно объявил:

– А сейчас будет главное блюдо для дорогих гостей. Моя жена его очень хорошо готовит! Кялля-пача!

В большой кастрюле внесли дымящуюся похлёбку серого цвета, которую затем разлили по тарелкам и расставили перед снова усевшимися за стол игроками. В отдельной пиале подали измельчённый чеснок с уксусом.

Сытые гости лениво принялись за суп. Валида, незнакомая с этим кушаньем, осторожно наклонилась над своей тарелкой, подглядела, как остальные приправляют похлёбку чесночным соусом, сделала так же и попробовала одну ложку.

– Вкусно. А что это такое?

Сидевший рядом Гасан охотно растолковал:

– Варёная баранья голова. И ноги…

– Г-голова? – Валида была личностью современной и к изыскам традиционной национальной кухни неприспособленной. – А что, её варят вот так, вместе со всякими там… зубами, мозгами?

– О да, – быстро сказал Фархад, – и ещё с глазами!

Тяжело задышав, Валида опустила взгляд и всмотрелась в бесформенные куски мяса. Она заставила себя проглотить ещё одну ложку кушанья и ещё, ведь ей вовсе не хотелось обидеть хозяев дома. От усталости, недосыпа и страха перед похлёбкой вся реальность исказилась, и вот померещилось Валиде, что из глубины тарелки, расталкивая все прочие мясные обрезки, всплыл, словно Кракен со дна морского, и уставился на неё мутным прямоугольным зрачком бараний глаз, обрамлённый редкими длинными ресницами. Валида вперилась в ответ обоими своими. Бараний глаз как будто бы вздохнул, нырнул в бульон и снова вынырнул – подмигнул ей.

Валида закричала, вскочила, опрокинув бесценный стул, и потеряла сознание.

Алтай сидел на складном табурете, почти упираясь коленями в лицо, и апатично перебирал в тонких пальцах всякий сор, рассыпанный по земле – мелкие камешки, доисторических моллюсков, засохшие травинки. Нюсики коренастым стражем стояла рядом и обдумывала свой первый блогерский шаг.

– Мы дозвонились! – К ним подбежала девочка-ассистентка. – Они идут.

– А зачем? Пусть остаются там, где были, – сказал Алтай. – Здесь их ничего хорошего не ждёт.

– Они же победили…

– Я не про команду. Я про этих пидоров, до которых мы дозвониться не могли. Кстати, почему?

– Э… – Ассистентка знала об отключённых телефонах, знала она также, что, если она доложит ему о них, то, по давно установившейся между гонцами и владыками традиции, влетит в первую очередь ей. – Мы не знаем. Придут – расскажут.

Когда они пришли, наполненные мясом и исполненные чувства вины, гнев Алтая встретил их, словно выставленные армией копья. Они сознались, что были соблазнены банкетом, и Алтай, не евший целый день ничего, кроме сигаретного дыма, сначала долго высказывал всё, что думает о них, затем прошёлся по их генеалогическим древам, комментируя отдельные гнилые, по его мнению, ветви, после чего, суммировав претензии, обложил всех людей страны, не умеющих и не желающих работать, а в конце прозвучало слово «постсовок». Наверное, он бы и дальше расширял круг виновных, пока сама Вселенная не была бы объявлена тупой ленивой эгоцентричной тварью, но после той части, в которой Алтай велел незадачливым координаторам убираться к чёртовой матери и больше не показываться на этом проекте, слушателей у него поубавилось, и вскоре он понял, что ворчит на меланхолично покачивающиеся травы.

– Выгнал их? – спросил подошедший Меджид, хотя весь район Хызы слышал, что выгнал. – Мне теперь новых надо искать.

– А мне по фигу! – ответил Алтай. – Устроили здесь папин дом!

– Совсем тебя не уважают, – сказала Нюсики, уверенная, что Алтая эти слова утешат.

После очередной неудачной попытки пробиться в офис человека из NerGAL, того мутного высокопоставленного типа, что посулил Алтаю золотые горы на улучшение отечественного телевидения, а затем исчез, как Злая Ведьма Запада после обливания водой, Алтай вернулся домой и отыскал коробку с письмами. Их было много, на некоторых чернила от старости совсем выцвели, и послания стали нечитаемыми – Алтай и сам не знал, для чего хранил их, разве что ради прикосновений, которые они помнили, ради отпечатков пальцев некогда любимых и давно ушедших из его или своей собственной жизни людей. Коробка пахла плесенью, по бумаге сновали микроскопические книжные сеноеды, работавшие в смертоносной диаде со временем против слов, воспоминаний и чувств. Алтай начал разбирать письма. Налево он отбрасывал конверты, надписанные девочками из эпохи его детства и юности, когда глобальная сеть ещё не опутала мир так крепко, не приблизила людей друг к другу на расстояние от глаз до дисплея, и уехавшие в другую страну родные становились чужими, а после самого последнего письма, оставшегося без ответа – мёртвыми. Направо отправлялась корреспонденция внутрисемейная, в которой могли содержаться какие-нибудь упоминания о сокровищах. Алтай вдруг подумал: до чего же иронично, что он так же, как и игроки его передачи, ищет сокровище, пытаясь разжиться подсказками или хотя бы намёками.