Ширин Шафиева – Сальса, Веретено и ноль по Гринвичу (страница 46)
«А вот я и мой Учитель, Великий личност, огромное огромное вам СПАСИБО за ваш безценный труд! Я вас лублу!!!!! 111 Огромного СЧАСТЬЯ вам и вашей бизупречной семье, и вашей безподобной возлубленой, мы все так счастливы, что вы у нас есть, слава АЛЛАХУ за это!!!!!!!! 111 Желаю вам много-много таки же перданных учеников и сальсы по жизни!»
Бану, само собой разумеется, рассвирепела. Особенно её задели слова о «безподобной возлубленой». Потом, поразмыслив, она кое-как уговорила себя, что ревновать Веретено к кому-либо бессмысленно, всё равно что ревновать, скажем, огромного мраморного Давида, что стоит голый на всеобщем обозрении в Академии. «Он – арт-объект, а я – идолопоклонница», – повторяла она про себя, словно мантру. Но иногда, в часы ночного безмолвия, когда нечему и некому было отвлекать Бану от мрачных мыслей, тысячи женщин в её воображении набрасывались на Веретено, как гарпии, и раздирали его на тысячи трепещущих кусочков с пронзительными криками: «Я буду твоей бесподобной возлюбленной!» Смысл этих слов Зейнаб открылся Бану позднее, когда она, как обычно, подслушивала за дверью раздевалки ядовитые женские разговоры.
– А вы заметили, как она Учителя ко всем ревнует?
Бану похолодела, и её сердце как будто оторвалось от держащих его артерий и вен: неужели её преступную любовь заметили?!
– Ой, она такая страшная, ей только и остаётся, что ревновать всех ко всем!
«Нет, вроде не про меня», – успокоилась Бану.
– Да не, в реале она его ревнует! В тот раз они с ним стояли, шептались о чём-то. Я подошла такая и говорю: о чём вы тут секретничаете? Ой, девочки, вы бы видели её физиономию! Она вся такая надулась ещё больше и начала: а это не твоё дело, тыры-пыры, чего лезешь, не видишь, мы с Учителем разговариваем! Ну я такая вся в непонятках говорю – ладно, смотрю, она же в неадеквате, и отошла. Сам Учитель, походу, тоже удивился, вообще не понял да, что это было!
– Да-да-да, я тоже однажды заметила: он танцевал с Бану, а эта Зейнаб на них так смотрела, как будто смерти желала!
– И его жене она всё время такие комментарии пишет, прямо облизывает её, подозрительно это. Ну всё, девочки, я пошла.
Бану порскнула в сторону от двери и едва успела присесть на скамейку, как из раздевалки вышла одна из безымянных девушек.
– Ой, Бану, а ты что здесь делаешь?
Бану возмутилась, но ей хватило самообладания не подать виду.
– Сижу я здесь. – На глупый вопрос можно дать глупый ответ.
– Ждёшь кого-то?
– Ага, жду. – «Пока мимо проплывёт труп моего врага».
До этого дня ей казалось, что она страдает апофенией, пытаясь сложить общую картину из разрозненных кусочков информации, подсмотренной, подслушанной, выисканной в запутанном лабиринте интернета, но теперь ей стало ясно, что интуиция её не подводила: Зейнаб была влюблена в Веретено.
«Конечно, – рассуждала Бану, идя по улице и отчаянно борясь с пыльным ветром, который путал её волосы и резал полные слёз глаза, – в интеллектуальном плане она очень даже подходит ему. Хотя два болвана в одних отношениях – это слишком. Но никто не говорит, что она ему нравится. Он любит красивых, это ясно. Хотя, наверное, такие и кажутся ему красивыми – всё-таки своё, родное, привычное и понятное. Ой, нет! Он вообще не способен испытывать никаких чувств, у него ко всем только корыстный интерес. О, кто угодно, только не Зейнаб! Если бы это было так, я бы, наверное, побрезговала прикоснуться к нему после неё».
На следующем уроке Веретено было ужасно весёлым, оно бегало, орало и хватало девиц за бока вдвое больше обычного. Чем веселее он становился, тем больше Бану погружалась в пучину ненависти и печали. Танцуя с одним из тощих, перепуганных не испытанной доселе близостью девушки учеников, она после очередного вопля Веретена сказала своему партнёру:
– Он сегодня точно что-то принял.
Партнёр в ужасе захихикал, как будто Бану, находясь в храме локального свирепого божка, совершила святотатство и теперь он ждал, что своды храма вот-вот обрушатся на их головы. И своды обрушились, но очень мягко, нежно и с заблаговременным предупреждением. Веретено, которое услышало неуважительные слова Бану, позвало её по имени и спросило, как у неё дела.
– Плохо, – тихо, но отчётливо буркнула Бану.
–
«Очень мне нужны твои объяснения», – с раздражением подумала Бану, которой было непонятно, зачем Веретено подслушивает её разговоры с партнёрами, да ещё и оправдывается перед ней, когда она оскорбляет его.
События словно ждали, пока Бану узнает о них, чтобы начать разворачиваться со скоростью света. Статусы Зейнаб на Facebook становились всё загадочнее и приобретали всё более слащавый любовный характер. Веретено танцевало с ней всё чаще и смотрело не поверх головы, как обычно, а прямо в её уродливое носатое лицо, а однажды – Бану готова была выколоть себе глаза – даже ущипнуло её за задницу, думая, что никто этого не видит. Отныне Зейнаб обращалась к нему не иначе как «джаным», вызывая у Лейлы рвотные позывы, а у Бану – сожаление о том, что в наше время ведьм сжигать не принято. Веретено цвело и молодело, купаясь в любви юной (как ни странно, Зейнаб оказалась младше Бану) девушки. Бану предпочла бы, чтобы он искупался в её крови. «Толку было бы больше для всех», – заявила она Лейле, а та сказала:
– На твоём месте я бы его уже и за мужчину не считала.
Когда Бану причёсывалась, на её расчёске стало оставаться всё больше волос. Бану теряла своё главное украшение и от этого страдала ещё сильнее, и ещё интенсивнее выпадали от этого её волосы. В конце концов она даже перестала их выбрасывать и начала собирать, распределяя в пучки, которые она перевязывала нитками и аккуратно складывала в пустующий ящик письменного стола. Однажды мама Бану случайно открыла этот ящик и закричала, решив, что её дочь наконец не выдержала и сняла скальп с одного из своих мифических врагов. В конце концов волос в ящике стало больше, чем на голове Бану, даже несмотря на то, что та в отчаянии мазала голову чесночным соком, отчего от неё постоянно разило колбасой, особенно когда она потела от весёлых танцев.
Зейнаб же, решив во что бы то ни стало оттяпать Веретено у его семьи, подтянула себе в помощь тяжёлую артиллерию. На один из уроков пришла её мать: женщина в боевом раскрасе, с нарисованными бровями, которые идеально ровными линиями устремлялись в небо под углом в шестьдесят градусов, с обесцвеченными жёсткими волосами, приземистая и толстая. Она была похожа на воина ацтеков, и, увидев её, Бану сказала:
– Ну если кто-то раньше времени распечатает этот бочонок с мёдом, мамаша повесит его открывашку себе на шею в качестве трофея.
– Или заставит жениться, что гораздо хуже, – добавила Лейла. – И почему мне хочется вдеть ей в нос кольцо?..
Напряжение нарастало, словно внутри бутылки шампанского, которую долго трясли. Веретено потеряло всякий стыд и писало разнообразные непонятные двусмысленности, адресованные Зейнаб, прямо в комментариях под фотографиями не причастных к делу людей, а потом…
Всё внезапно кончилось так же резко, как началось. Зейнаб и её мать как в воду канули. Не осталось их и в Facebook. Бану не покидало ощущение, будто чего-то не хватает, словно она что-то важное упустила из виду, или забыла, или… Рефлекторно в окошке поиска она набирала букву Z, но никаких знакомых имён не выходило, и, что ещё хуже, она не могла понять, кого и зачем она пытается найти. Иногда её, танцующую или сидящую в уголке и смотрящую на других танцоров, посещало ощущение, схожее с дежавю, словно ложные воспоминания о том, чего никогда не было. Бану решила, что окончательно спятила, к тому же у неё появилась привычка говорить с самой собой. Однажды она рассказала Лейле об этих странных ощущениях. Лейла потёрла лоб ладошкой и, вопреки ожиданию Бану, не посмеялась над ней, а сказала, что и её преследуют ложные воспоминания, стоит ей оказаться в зале, но вот о чём они – она понять не может.
Тогда Бану недолго думая начала проводить расследование. Для начала она прочесала журнал своего браузера и обнаружила, что за последние пару недель очень часто просматривала страницу некой Зейнаб на Facebook. Когда же она кликнула на ссылку, Facebook выдал уведомление о том, что эта страница была удалена. Бану задумалась. Никогда бы она не стала просматривать ничьих страниц из праздного любопытства, а среди её близких друзей никакой Зейнаб никогда не было. Рассудив, что, возможно, Зейнаб была обязана таким повышенным интересом ревности, которую вызывала, Бану подумала, что наверняка искала какой-нибудь компромат. А весь компромат у неё хранился в особой папке на компьютере. Сама не зная, с какой целью, Бану собирала туда все возможные доказательства блудливости Веретена и его тайных любовных похождений, о которых Бану ничего не знала, но подозревала.
Первый же скриншот из интернета словно зажёг свет в голове Бану, разогнав муторный мрак, который наполнял её, и Бану всё вспомнила – и Зейнаб, и тот шум, который она подняла вокруг себя, и Веретено, делавшее вид, что отвечает взаимностью на её чувства, до тех пор, пока не запахло скандалом. Она вспомнила свои истерики на почве ревности, которые не могла больше сдерживать, раздавленная осознанием того, что ею пренебрегли – и ради кого!