Ширин Шафиева – Сальса, Веретено и ноль по Гринвичу (страница 39)

Бану не выдержала и нервно захихикала. Потом поняла, что, должно быть, выглядит, как полная идиотка, и сказала:

– Я думала, что вам будет неприятно.

– Почему? – ошалело Веретено.

– У меня холодные руки.

– Зато у меня горячее тело. – Он улыбнулся и засиял, как всегда, когда разговор ступал на скользкую дорожку. Бану не знала, что ответить, тем более что она заметила на себе холодный испытующий взгляд Руслана. Вдруг она поняла, что этот человек презирает Веретено и завидует ему. Она вспомнила, что именно Руслан выставляет в сети все самые неудачные фотографии Веретена – те, на которых он гримасничает, или ест, или закрыл глаза. «Он считает себя намного умнее Учителя, и так оно и есть, – подумала Бану, – но женщины любят Веретено, а Руслан им безразличен. И он не может перестать дружить с Учителем, даже если и хочет, потому что его обаяние действует на всех. Он дружит с ним, даже несмотря на то, что платит ему. И за дополнительные занятия тоже».

Не только Руслан наблюдал за ней. Молодая женщина, похожая на неандерталку, которая никогда не разговаривала с Бану, смотрела на неё так, словно хотела сожрать сырой и без соли, а из кожи её сделать себе бюстгальтер. Эсмеральда косила на неё глазом, измеряя миллиметры между телами Бану и Учителя. Внезапно постаревшая Гюнай тоже поглядывала в их сторону с выражением оскорблённой добродетели. Бану почувствовала, как вокруг неё стягивается кольцо ненависти и недоброжелательства. Боль в животе снова проснулась и показала зубки. Бану чуть не потеряла сознание от её неожиданности и свирепой силы, но её лицо сохраняло выражение полной безмятежности.

Бану поискала глазами Кафара, но до конца урока он так и не появился. Они встретились потом. Бану слишком долго переодевалась, потому что по рассеянности, вызванной мучительными ощущениями, не могла найти свою одежду: туфли притаились под одним стулом, платье висело на другом, колготки уползли куда-то под скамейку. Когда она наконец укомплектовалась, в школе уже не осталось никого, кроме нескольких толстых мужчин неопределённого возраста, бравших частные уроки народных танцев.

– Не понимаю, зачем это им нужно. – Кафар стоял за дверью и смотрел, как колышется жир на одном из учеников – точь-в-точь как желеобразное тело медузы.

– Чтобы красоваться на свадьбах, – предположила Бану, которую занимал тот же вопрос.

– А ты танцуешь всё лучше. У тебя есть свой стиль.

– У меня во всём есть свой стиль.

– Да, от скромности ты не умрёшь.

– А что, были случаи?

Кафар бледно улыбнулся.

– Ты идёшь домой одна?

– Да, а что?

– Ничего. Просто подумал, вдруг тебя кто-то провожает.

– Неужели ты хочешь меня проводить?

– Хочу. Но не могу. Может, потанцуем лучше?

Бану нервно заозиралась, надеясь увидеть Веретено, но оно где-то крепко засело и не собиралось появляться.

– Лучше потом как-нибудь. – Ей внезапно опротивело это место, где, казалось, даже стены впитывали в себя мысли Бану, а затем нашёптывали их её врагам.

– Ты придёшь на юбилейную вечеринку?

– Нет. Не получается.

– Жалко, – равнодушно ответила Бану и направилась к двери. Тут из зала выскочило Веретено, и они едва не столкнулись.

– До свидания, ваше величество, – выпалила Бану. Он остался доволен.

Вечеринкой в честь тринадцатилетия школы Веретено промывало ученикам мозги уже почти месяц: ему хотелось собрать как можно больше народу (и, соответственно, как можно больше денег). Бану принялась огорчаться заранее; она даже начала морально готовить Лейлу к тому, что не придёт. Лейла ворчала и посылала подругу к чёрту: декадентские настроения Бану вызывали у неё недоумение и беспокойство. Как-то она не выдержала и сказала ей: «Любит да он тебя, больше, чем остальных учеников, что тебе ещё надо?!» Надо? Чтобы мы уснули бесконечным сном, где времени в десятки раз больше, чтобы он был со мной всем телом, всей душой, слиться в одно целое. В полуночных фантазиях Бану проложила долгий увлекательный маршрут по всему его телу, так, что ей казалось: попадись Веретено ей волею чудесного случая в руки, она сыграла бы на нём, как на флейте, ни разу не сфальшивив. По утрам, прежде чем просыпалась Бану, просыпались мечты о нём, фантомные ощущения прикосновений его тёплых мягких рук, на мгновения заставлявшие забыть о непрекращающейся боли, которая пробуждалась сразу вслед за Бану, и день её проходил в дурмане. Потом она приходила на сальсу – приближаясь к школе, она чувствовала тошноту, вызванную иррациональным страхом. Чувствуя, что её болезнь прогрессирует, Бану, однако, ничего не могла с этим поделать. Даже само Веретено не могло утолить этой жажды – чем больше внимания он уделял ей, тем больше ей хотелось.

– Я теперь понимаю, что чувствует самка богомола, пожирающая своего самца. Это она не по злобе и даже не из-за нужды в белке. Это от всепоглощающей любви. Всепоглощающей… в прямом смысле. Единственный способ полностью завладеть своим возлюбленным – сожрать его, – выдала однажды Бану.

– О, ты меня пугаешь! – воскликнула Лейла, зловеще усмехаясь. – Только не посвящай Веретено мюэллима в свои открытия.

– Он недостаточно тонок для этого.

– Зато достаточно толст, чтобы его съесть, – пошутила Лейла.

А сама Бану худела не по дням, а по часам. Аппетит она давно потеряла, но всё же заставляла себя есть не меньше, чем прежде. Это не помогло ей – сначала она рассталась со своими бывшими, некогда вполне пышными формами, затем по-эльфийски тонкое тело начало приобретать пугающее сходство с фотографиями из пропагандистских статей о нервной анорексии. Тогда она решила не мучить себя понапрасну и почти перестала есть.

Лейле всё же удалось уговорить свою печальную подругу пойти на вечеринку, но Бану, твёрдо решившая быть несчастной в этот вечер, сидела на диванчике, прижавшись к стене и баюкая свой живот, и отказывала всем, кто пытался с ней потанцевать. Она даже не стала переодевать туфли. Весть о том, что Бану не танцует, распространилась быстро, и даже как будто без помощи слов: скоро её совсем перестали приглашать. Веселье шло полным ходом и без Бану. Веретено нарочно устроило вечеринку в ресторане нового дорогого отеля, куда приходило много народу, особенно иностранцев – оно делало рекламу своей школе, демонстрируя своих учеников, как породистых собачек на выставке. Облокотившиеся на барную стойку белобрысые англичане с довольными улыбками наблюдали, как танцуют пары, мелькают голые ноги и задираются юбки. Бану, всю жизнь питавшая слабость к блондинам, рассматривала их и вдруг заметила одного в инвалидной коляске. Ей почему-то стало стыдно перед ним за весь их танцевальный клуб разом, хотя этот человек улыбался и выглядел вполне бодрым и довольным.

Она была подавлена. Когда они с Лейлой вошли в ресторан, где устроили праздник, Веретено и не взглянуло в их сторону, зато подбежало к девушке, которая стояла в шаге от Бану, и начало с ней ворковать, то и дело щекоча ее под подбородком, как будто она была кошкой.

– В крышку моего гроба забит ещё один гвоздь, – пробормотала Бану, но Лейла, поглощённая чудовищем всеобщей радости, не услышала её.

– Я иду домой, – сказала Бану через пару часов безмолвного страдания на диване. – Где моё пальто?

– Клостридия куда-то его унёс.

– Спроси у него куда.

– Сама спроси.

– Я не хочу с ним разговаривать.

Проклиная любовь, сколько её ни существует в мире, Лейла стала ждать, когда закончится песня и в кратком перерыве между двумя танцами Веретено окажется в свободном доступе. А он, словно почувствовав неладное, приблизился в танце к Бану и крикнул ей:

– Ты следующая!

– Неужели он решил удостоить меня высокой чести, – саркастически протянула Бану, настроение которой не стало лучше. Почему-то танец с ним на вечеринке казался ей такой же прекрасной и недостижимой мечтой, как легендарная Либерталия, вымышленное государство пиратов. В неукротимом треморе она дождалась конца песни, но Веретено не сдержало своего обещания, подцепив кого-то ещё. Потом была другая песня, и ещё одна, а он, казалось, совсем о ней забыл. Бану отправилась на поиски пальто и вскоре втянула в них всех окружающих, так что до Веретена наконец дошёл слух о том, что она уходит.

– Нет, ты останешься!

– А спорим, что не останусь. – Бану в этот момент подумала, что она, возможно, единственная из всех смеет ему перечить.

– Что значит спорим? Моё величество приказывает вам оставаться. – Он наклонился к ней так близко, что она могла сосчитать похожие на горный хрусталь капельки пота на его лбу.

– Ну что ж, если король приказывает, не смею перечить. – Бану опустила ресницы, мысленно пожелав ему гореть в аду.

– Я буду с тобой танцевать! – Веретено вцепилось ей в руку. Бану была холодная, как углозуб, уснувший в тысячелетнем леднике. И он станцевал с ней. И было это никак.

– А чего ты хотела? Сальса – это тебе не бачата и не танго, – глубокомысленно изрекла Лейла. – Как будто ты не танцевала с ним на уроках миллион раз.

Бану больше нечего было ждать, она своё получила, поэтому она сбежала с вечеринки, как только разыскала пальто.

Побег оказался верным тактическим ходом. Когда на следующий день Бану пришла в школу, первым, кого она встретила, было Веретено, бежавшее к ней навстречу и гудевшее, как отчаливающий пароход: