Ширин Шафиева – Не спи под инжировым деревом (страница 61)

И таких страниц становится всё больше и больше. Множатся призраки людей, поддерживаемые Хранителями страниц, и кто знает, как скоро мёртвых в социальной сети станет больше, чем живых. Каждый оставит о себе неизгладимую память. Каждый будет присутствовать здесь и сейчас, и только дата последней публикации будет становиться всё более далёкой.

Такой могла бы стать и моя страница, но я попросту удалил её. Моё имя ещё понадобится мне.

Я на удивление хорошо выспался в ночь перед вылетом и проснулся в пять утра. Осень развернула свои широкие прозрачные крылья, их взмахи вызывали свежий ветер и гнали по городу ароматы странствий. Никогда ещё с утра я не чувствовал себя так хорошо. И всё же грусть, какой я не испытывал со дня своего школьного выпускного вечера, когда уже знал, что навсегда прощаюсь со всеми, кто был рядом со мной одиннадцать лет, что никогда не увижусь с ними, потому что большинство разъедется, никогда больше не окажусь среди стен, в которых произошло столько интересного, забавного, а порой и драматического, стен, в которых сформировалась моя душа, – такая же грусть сейчас не давала мне сполна насладиться огромной, немыслимой переменой в моей жизни.

Тихо, чтобы никого не разбудить, я вынес свой полупустой рюкзак с ноутбуком, дисками и маленькой мятой пачкой исписанной бумаги в прихожую. Затем заварил чай – маме не придётся делать это утром, то-то она удивится, обнаружив полный чайник свежей заварки – и выпил чашку. Затем помыл её, вытер и положил на место. Позавтракать я решил уже в аэропорту.

– Уходишь? Наконец-то! – сказал кто-то за моей спиной, и я, резко обернувшись, увидел Мануш.

– Да, ухожу, как и обещал.

– А я остаюсь! – объявила она с таким торжеством, словно смогла обставить меня в какой-то сложной игре.

– С чем я вас и поздравляю, – ехидно сказал я в ответ и вернулся в свою комнату.

Там было до странного пусто.

На всякий случай я осмотрел всё – не забыл ли чего? – а потом заглянул к маме, чтобы поглядеть на неё в последний раз.

Во сне мама выглядела старой и несчастной, и, хотя я и знал, что это иллюзия – она не чувствовала себя ни старой, ни несчастной, любила свою работу, у неё была целая свора подруг, шумных и неугомонных, и она обладала неистощимым запасом энергии, от проявлений которой всем вокруг хочется спрятаться в бункере, – мне всё равно стало её жаль. Я утешил себя мыслью о том, что и для неё начинается новая жизнь: скоро Зарифа будет замужем за богачом, который её обожает и исполнит любой её каприз, а уж она-то для мамы постарается. Вполне возможно, что однажды я увижу, как мама сходит с Восточного экспресса на вокзале Виктория. Попытавшись мысленно послать ей этот образ, я вышел из комнаты.

К Зарифе я не пошёл: она бы рассвирепела, если бы узнала, что я пялился на неё, пока она спала. Осталось только попрощаться с квартирой. Медленно и торжественно я обошёл все комнаты, вглядываясь в обветшавшую старинную лепку на потолке, пожелтевшем, расчерченном трещинами. Постоял у голландской печи, покрытой изразцами, которые кое-где отбились – как я любил её завораживающую огненную глубину, где за острыми углами наломанных кирпичей, образующими таинственные пещеры и проходы, прятался целый крошечный мир со своими жителями, которые выходили по ночам и поскрипывали старыми половицами. Больше мне никогда не увидеть этого маленького круглого костра, жёлтый свет которого делал зимние ночи такими волшебными.

Я попрощался с цветами на широких деревянных подоконниках, с посудой в кухне, с антикварным комодом в гостиной – единственной по-настоящему красивой вещью, которой мы владели. Я касался знакомых предметов, долгое время составлявших мой маленький мирок: стулья, из которых я строил шалаш в детстве, скатерть на обеденном столе, такая древняя, что непостижимо, как она ещё не истлела, разнообразные вазочки, статуэтки и безделушки, расставленные мамой по всем поверхностям (я всегда считал их безвкусными, но теперь они жалобно смотрели на меня, и мне было грустно), – все эти ненужные человеку вещи, которые в час икс хватаются за хозяина и умоляют остаться. Как жаль, что, уезжая, мы расстаёмся не только с тем, что ненавидим, но и с тем, что любим.

Позвонил водитель вызванного мною такси. Провожай меня кто – началась бы лёгкая праздничная суматоха, «посидим на дорожку», чтобы обмануть духов дома, которые не хотят, чтобы кто-то уезжал, беготня с чемоданами. Но я уходил в полном одиночестве, словно путник, который напросился на ночлег. Меня проводили только дворовые кошки – презрительными взглядами, как всегда, но я всё равно их любил.

Когда я приехал в аэропорт, солнце только начало восходить, и облака, в этот день особо причудливой формы, окрасились оранжево-розовым. Таксист пожелал мне традиционное «саг-саламат»[28], и я остался один.

Аэропорт, весь наполненный изнутри золотистой дымкой и нестройным хором голосов под гулкими сводами, показался мне мистическим местом, где души толпятся в ожидании нового воплощения. Озабоченные и весёлые, загорелые и бледные, нагруженные чемоданами и налегке, они сновали по просторам этого чертога между мирами, целеустремлённые, как муравьи.

И я, такой же целеустремлённый, немного дрожащий от волнения, направлялся навстречу своей судьбе, когда меня окликнули по имени два голоса, неожиданно гармонично звучащие в дуэте, – один я узнал бы из всех голосов на свете, а другой был родным, хотя и поднадоевшим. Обернувшись, я увидел, как меня догоняют Ниязи и Сайка. Их появление оказалось удивительным, я не ожидал, что кто-то будет провожать меня. Я даже не сообщил никому, каким рейсом лечу.

– Хорошо, я боялся, что мы не успеем, – сказал Ниязи и, перехватив мой взгляд, обращённый на то, что он держал в руках, протянул мне большой чёрный футляр: – Вот, держи. У тебя ещё возникнет надобность в ней.

Не произнеся ни слова от потрясения, я положил футляр на пол и открыл его. Это была моя Сиринга. Я как будто встретил близкого человека, которого считал пропавшим без вести.

– Знаешь, я часто возмущался и даже пару раз хотел тебя убить…

– О, не ты один.

– Но я тебе благодарен. За всё. И вот за это – я указал на Сирингу – особенно. Ты странный, но ты изменил мою жизнь. Я сам не смог бы так.

Пока я так неуклюже благодарил его, Ниязи смотрел на меня, не мигая, а потом сказал:

– Не стоит благодарностей.

– Почему не стоит? Мы, наверное, уже больше не увидимся…

– Непременно увидимся. Ведь у тебя ещё остаётся второе желание.

– Что? – не понял я.

– Оставлю вас наедине, – ускользнул от ответа Ниязи, отходя в сторону, чтобы я мог попрощаться с Сайкой. Она стояла, неуверенно сжав ноги, и смотрела по сторонам, избегая встречаться со мной глазами.

– Вот, это я испекла для тебя, – сказала она смущённо, протягивая какой-то неопрятного вида пакет, из которого сильно пахло маслом – последний кулинарный шедевр моей некогда любимой.

– Спасибо, солнышко.

– Ты возьмёшь меня к себе, да? Когда устроишься?

– Конечно, милая. – Я и сам не мог понять в этот момент, лгу я или нет, но Сайка продолжала верить в моё существование даже после того, как родные мать и сестра перестали в него верить, и это не давало мне покоя. Возможно, Сайка и была моей судьбой – такой вот капризной, глуповатой, неотёсанной и голосистой, но любящей. Мы обнялись, потом я отстранился и сказал ей:

– Прощай.

Она долго топила меня в своих глазах, светлых, как чистая вода под солнцем, и я наблюдал, как в их глубине одно за другим рождались и умирали сожаление, сомнение и удивление. А потом она моргнула, отошла к Ниязи и спросила:

– А что-э мы здесь делаем?

– Встречаем одного моего друга, я тебе уже сто раз говорил!

Перемена произошла так резко, словно кто-то, кто был против нашего с Сайкой будущего, прочитал мои мысли и нажал тайный переключатель в её голове. В этот момент я ощутил неотвратимость нашего расставания так же ясно, как, наверное, ощущает неизбежность смерти приговорённый к повешенью, когда на его шее затягивают петлю. Никогда, никогда я больше не почувствую тепла её пухлых губ и гладкости её кожи, мне останутся от них только воспоминания да записи её голоса в моих песнях. Воспоминания со временем состарятся и утратят чёткость, а потом и вовсе превратятся в «я просто знаю, что это было», а записи я не стану слушать. Знаю, что не стану.

Как будто сквозь прозрачную стену, отделившую меня от Сайки и Ниязи, я вдруг увидел, как последний достал словно из воздуха что-то маленькое, блеснувшее в его руке, и я узнал в предмете свой подарок – цепочку с кулоном, ту самую, которую Сайка уронила в колодец. Покорно, как барашек, Саялы подставила шею, и Ниязи надел на неё цепочку, что-то тихо шепча ей на ухо. Затем он развернул её к себе и внимательно вгляделся в её лицо, но в его глазах не было ни любви, ни даже вожделения – только вдумчивый расчёт опытного игрока, изучающего свои карты. Неужели он и для неё припас какой-то хитроумный трюк? Мне никогда не хотелось обладать способностью читать мысли, но в этот момент я бы взял её в аренду на полчаса, только чтобы узнать, что творится в мозгу Ниязи. Однако времени до окончания регистрации оставалось совсем немного, и, как бы мне ни хотелось разгадать тайну Ниязи и налюбоваться Сайкой перед тем, как мы навсегда разойдёмся, пришлось идти вперёд.