Ширин Шафиева – Не спи под инжировым деревом (страница 32)

– Сейчас заварю. Чай у меня шикарный, вы после него другой пить не сможете, – посулил Ниязи, и все ушли в дом, отгородившись от ночи, воя и меня тонкими стёклами и деревянными рамами веранды.

– А ты что стоишь? – Зарифа обернулась в дверях. – Не идёшь чай пить?

– Я попозже приду.

– Как завывают, а? Ужас просто. Ты не стой здесь на всякий случай.

«Они пришли, чтобы проводить меня в царство мёртвых, – подумал я. – Записанный в мертвецы, я до сих пор брожу по земле. Чёрные псы-проводники, слуги Гекаты, они пришли за мной, потому что сам я не иду в загробный мир». Мысль показалась мне простой и забавной. Кто-то из соседей, раздражённый завываниями, крикнул собакам:

– Зурна-а-а-а!!! – но они намёка не поняли, и глиссандо их воя продолжало накатывать на меня, как морские волны, гипнотизируя и приказывая выйти к ним. Я подошёл к воротам, нашарил ногой обломок камня-кубика и выглянул наружу. Пёстрая толпа бродячих псов перекрыла узкую улочку, и я почувствовал, что все глаза смотрят на меня – тёмный силуэт на фоне тусклого света дворовых ламп. Они взвыли ещё громче.

– Но я живой! – размахивая руками, чтобы разогнать собак, крикнул я.

– Что это ты делаешь? – поинтересовался, подходя ко мне сзади, Ниязи. В руках он держал пару мисок с костями.

– А ты что делаешь?

– Отвлеку их. А то распелись тут. Слишком рано. – Ниязи, прежде чем я успел спросить его о чём-то, предостеречь или остановить, бесстрашно отпер калитку и вышел к собакам. Я ожидал драки, грызни из-за костей, но вместо этого услышал, как Ниязи произнёс единственную фразу на языке, совершенно мне незнакомом (вспоминая её теперь, я пришёл к выводу, что это мог быть древнегреческий), и собаки мирно встали в очередь за костями.

Покончив с раздачей костей, Ниязи вернулся во двор и сказал мне:

– Идём пить чай.

– Как ты это сделал? Что ты им сказал?

– Ничего я им не говорил.

– Но я слышал, как ты что-то сказал на неизвестном языке.

– Как бы я сказал что-то на нём, если он неизвестен? Я просто дал им поесть. А то выли бы всю ночь, у соседей терпение кончилось бы, и они натравили бы на них догхантеров. Стрельба, кровь, мёртвые щенки кругом. Не хочу. Идём пить чай.

И я поплёлся за ним в дом, не переставая размышлять о случившемся.

Глава четвёртая

Три дня

Проснувшись, я не мог понять, почему так жарко и почему потолок перед моими глазами – деревянный, с балками. Потом вспомнил, что мы все заночевали у Ниязи – вот мама разозлилась, наверное! Да ещё мы оба, и я, и Зарифа, поставили мобильные на беззвучный режим, чтобы она не мешала веселью своими звонками. Я снял телефон с блокировки, и на экране высветилось пять пропущенных вызовов.

Некоторое время во мне боролись дикая жажда и мерзкий вкус во рту с ломотой во всём теле. Желание прополоскать рот всё же победило, я перевалился на живот, задев ногой какой-то одушевлённый объект, а затем сполз с поверхности, на которой лежал, и утянул за собой покрывало, мокрое от пота. В жилище Ниязи кондиционера не было.

Помыкавшись по двору в поисках туалета, я обнаружил его стыдливо спрятавшимся за курятником. Куры спокойно расхаживали по двору, поклёвывая землю. Поднялся небольшой ветер, листья на деревьях тихо шелестели, журчала вода в канаве. У калитки сидел кот Манту и умывался.

Стол на веранде был прибран; Ниязи уже проснулся (а может, он и не ложился) и варил на всех кофе в турке размером с пивной котёл.

– Ух ты, молодец, рано встал, – восхитился он, увидев мою шатающуюся фигуру на подступе к веранде. – Остальные ещё дрыхнут.

Я приложился к пакету с остатками айвового сока, кося глазом на новое, незнакомое мне лицо, сидевшее во главе стола. Этот персонаж был похож на жирный чернослив, которым славится французский город Ажен. Мне не удалось определить его возраст даже приблизительно, хотя чёрные волосы и лоснящаяся пухлая физиономия говорили, наверное, о молодости.

– Это Муртуз, мой сосед, – крикнул из кухни Ниязи. – Но все называют его Муркой.

– Я не против, – добавил писклявым голоском Муртуз. Услышав этот голос, я чуть было не засмеялся, а ведь мой рот был полон сока. К счастью, смех удалось подавить. Мурка сощурился и забарабанил ногтями по столу, ногти у него были довольно-таки длинные и, как мне показалось, острые. Я прокашлялся и отвернулся, смущаясь.

– А ты разве не тот парень, который утонул? – поинтересовался вдруг Мурка.

– Вообще-то да, я – это он.

– Все говорят, что ты умер, – сказал Мурка с какой-то настойчивостью в голосе, словно возмущаясь, почему я до сих пор брожу по земле. – Моя младшая сестра всё время торчит на твоей странице, слушает твою музыку, прямо фанатка твоя.

– Не говори ей, что я жив, – попросил я Мурку.

– А ты разве жив? – презрительно фыркнул он. Тут Ниязи поднёс ему кофе с молоком, в котором молока было значительно больше, чем кофе, и Муртуз потерял ко мне остатки и без того вялого интереса. Любовь к этому мистическому напитку пересилила во мне нежелание хлебать горячее в летний денёк, поэтому я тоже налил себе кофе, и после пережитого ужаса он показался мне вкуснее всего, что я когда-либо пил. Ну, или же Ниязи просто варил чертовски хороший кофе, так же, как он заваривал совершенно невообразимый чай.

– Слушай, Мурка, – сказал Ниязи, – нынче утром я провёл перекличку кур, и одна из них не отозвалась.

– Не понимаю, почему ты мне об этом сообщаешь, – отрезал Мурка с выражением лица, свидетельствовавшим об обратном.

– Мы оба знаем, как трудно иногда удержаться от того, чтобы цапнуть жирную, молоденькую, сочную курочку, – сказал Ниязи.

Муртуз уставился на Ниязи своими круглыми, немигающими глазами, задумчиво отхлебнул кофе и наконец неохотно ответил:

– Это было всего один раз, а ты мне покоя не даёшь с тех пор. Хватит да уже. Ты, наверное, плохо считал, или твоя курица просто сбежала.

– Допустим, я тебе поверил. Поищу её на улице.

Ниязи вышел во двор. Мне не хотелось оставаться наедине с Муркой, который, судя по всему, не собирался двигаться с места. Я торопливо заглотал полчашки кофе и последовал за Ниязи, как оленёнок за материнским хвостом.

– Что это за фрукт? – спросил я, когда мы оказались вне зоны слышимости Мурки.

– Самый спелый и сочный. Мой сосед. Нормальный мужик, мы даже немножко дружим, правда, отец у него был самый настоящий выродок. Кошек ненавидел. Однажды он собрал всех окрестных кошек и вывез за город, в какую-то дикую глухомань. А потом у него Мурка родился.

– Значит, ничего плохого с ним не случилось? – возмутился я.

– Ну, с Муркой не всё так просто. Его родителям в своё время пришлось по врачам побегать.

– А что с ним?

– Подожди, может, увидишь, – загадочно ответил Ниязи.

– Почему его отец-кошконенавистник дал ему такое кошачье имя?

– Ему и в голову не пришло, что оно кошачье. Кажется, в честь своего деда назвал. Давай ищи курицу.

Прямо по земле тянулась жирная связка кабелей, ничем не прикрытых; они занимали почти всю ширину улицы, и я, стараясь не наступать на них, обтирался о забор. На моей одежде появились зацепки.

– Ты хотя бы скажи, как она выглядит, – недовольно пробурчал я.

– Думаешь, я их в лицо знаю?! Просто если увидишь бесхозную курицу – хватай.

Скоро мы её нашли. Она мирно паслась у подножья наполовину осыпавшейся каменной лестницы, которая, извиваясь, вела на улицу, протянувшуюся выше. Курица позволила Ниязи схватить себя, не подозревая, какая судьба ей уготована.

– Она отведала вкус свободы, – сказал Ниязи, – и теперь всегда будет сбегать, а потом ещё подобьёт остальных на побег. Придётся её зарезать.

– Ты это что, серьёзно? – ошеломлённо спросил я.

– Нет, на самом деле мне просто хочется курицу на обед, – пожал плечами Ниязи.

Мурка, как и ожидалось, не покинул своего места. Увидев нас в распахнутое окно, он проводил курицу плотоядным взглядом. Я решил посмотреть, как Ниязи будет резать свою подопечную. Жалость боролась во мне с хищническим любопытством и неудовлетворённой первобытной жаждой насилия.

С курицей под мышкой Ниязи подошёл к стоявшей во дворе колоде и взял топор. Тогда-то курица и забеспокоилась, начала биться и тихонько покудахтывать от охвативших её нехороших предчувствий.

– Малыш, всё будет хорошо, – ласково протянул Ниязи своим приятным басом, укладывая несчастную птицу на бревно и замахиваясь топором. – Сейчас будет быстро и не больно, не больно…

Через секунду голова уже валялась отдельно от трепыхающегося тела, а Ниязи продолжал приговаривать:

– Вот видишь, как быстро. Ну, успокойся, я уже отпускаю! Смотри, отпускаю… – И он отпустил. Окропляя кровью всё вокруг, тело бросилось в мою сторону не разбирая дороги. Мои расшатанные нервы этого не выдержали, я метнулся в сторону, споткнулся о вязанку дров и рухнул в чёрные объятия жирной земли. В этот же миг Мурка, сидевший всё это время на веранде, одним прыжком настиг обезглавленную курицу и поймал обеими руками, издав торжествующий писк.

– Шикарная реакция, – отдуваясь, выдавил я из себя.

– Это мне все говорят, – ответил польщённый Мурка и передал курицу Ниязи. – Ладно, я к себе пойду. Опять ногти на ногах отросли, надо стричь… Блин, как мне надоело стричь их каждый день, – бормотал он себе под нос. Я опустил глаза на его ноги в сандалиях и увидел, что ногти у него действительно намного длиннее, чем приличные люди обычно позволяют себе носить. «Наверное, у него всегда большие проблемы с закрытой обувью», – подумал я с сочувствием.