Ширин Шафиева – Не спи под инжировым деревом (страница 18)
Откуда вообще взялось зловещее правило, не позволяющее приносить домой что-либо с кладбища? Откуда этот бессмысленный трепет перед местом, где человек стыдливо закапывает последние, самые неопровержимые улики своей бессмысленной и трудной жизни? Для меня оно – нечто вроде санатория, куда измученные вечной необходимостью, напрягаясь, дышать, моргать, есть и испражняться, предаваться метаболизму и прочим тягостным обязанностям жизни тела отправляются на вечный отдых. Как старые квартиры, оставшиеся пустовать в стране, из которой человек уезжает навсегда навстречу лучшей жизни и приключениям – так и тела остаются пустыми домами покинувших их душ до тех пор, пока в них не заселятся новые жильцы. Цветы, например. Если смотреть на процесс именно так, то что может быть более спокойным и умиротворяющим, чем кладбище? Да и если подумать, смерть – не привилегия человека, и весь мир – одно огромное кладбище для триллионов живых существ, что жили и умерли в нём.
Так вот, моя любознательность взяла верх над желанием творить искусство, и мы с Ниязи отправились осматривать участок.
Кладбище оказалось не слишком уж умиротворяющим и спокойным, во всяком случае, таким было первое впечатление – городское расположение сыграло свою злодейскую роль. На входе нас оглушили истерические гудки автомобилей, застрявшие в пробке на дороге, которая прорезала кладбище насквозь, являя собой соблазнительную, хотя и несколько траурную альтернативу круговой дороге. Проскочив между стоящими в два ряда машинами и мастерской по изготовлению надгробий, мы свернули на узкую аллею, уходившую вверх, и шум резко смолк, словно за нами закрылась невидимая дверь. Ниязи что-то бубнил себе под нос – сдаётся мне, искал зарубки, оставленные на деревьях. А может быть, он отметил дорогу рассыпанными хлебными крошками? Кто его знает?
Пока мы шли, начал накрапывать ироничный мелкий дождик. Мне он был в радость, но Ниязи всерьёз обеспокоился.
– Если будет ливень, твоим кроссовкам – конец! – Он внимательно оглядел мои ноги.
– Да и твоим тоже.
Ниязи только хмыкнул.
По мере того как мы поднимались на холм, опасения Ниязи приобретали всё более и более обоснованный характер, ибо дождь усиливался, и вот в один прекрасный момент издалека, но словно со всех сторон одновременно, донёсся раскат грома. И тут Ниязи с облегчением закричал:
– Вот оно, дерево в виде фаллопиевых труб!
На мой взгляд, дерево уместнее было бы сравнить с черепом барана, а не с чем-то, кажется, гинекологическим, о чём я смутно помнил из школьного курса анатомии. Но отказать Ниязи в праве на собственное видение этого мира я не мог, поэтому возражать не стал.
Мы свернули на малоприметную боковую тропинку.
– Запоминай дорогу, – бросил мне Ниязи, не оборачиваясь.
«Как?» – в смятении подумал я. Вокруг была сплошная мешанина из старинных каменных и современных мраморных надгробий. Некоторые участки были значительно просторнее других, с парой-тройкой могил по центру и неуместно жизнерадостными жёлтыми цветочками на незанятой земле вокруг. Кое-какие могилы, заброшенные с виду, с поваленными памятниками, лепились к самому краю тропинки, так что приходилось внимательно глядеть себе под ноги, чтобы не наступить на одну из них. Как, во имя Джими Хендрикса, я мог запомнить дорогу?
Тут Ниязи свернул влево, и я приметил скромную могилу с простым прямоугольным камнем, на котором не было никакого имени, а интимно значилось «Мамочка». У «мамочки» в изголовье лежал пышный букет свежих красных гвоздик с переломленными стеблями.
Дождь усилился. Почва под нашими ногами стала неприятно скользкой.
– Вот он склеп, видишь? – Ниязи показал вперёд, и я разглядел за деревьями старинную постройку, похожую на маленькую копию какой-нибудь мечети. Неведомый мне архитектор даже не поленился пристроить к усыпальнице две башенки в форме минаретов. – А вот и участок наш. Прямо перед склепом.
Участок был ухоженным, с крепкой оградой, удачно расположенный между несколькими густыми соснами и парой лиственных деревьев, названия которых я не знаю. От всей этой растительной роскоши почти весь участок, наверное, в солнечные дни находился в тени, а сегодня деревья немного защищали его от дождя. Который, кстати, неотвратимо превращался в ливень. Тяжёлый, ворочающийся гром раздался совсем близко, словно прямо над нашими головами по деревянному столу прокатился гигантский бильярдный шар. И, будто этот звук был условным сигналом, ливень обрушился на нас с такой силой, что мелкого Ниязи чуть не сбило с ног.
– Следуй за мной! – приказал Ниязи и, увязая ногами в мгновенно размякшей земле, кинулся в сторону склепа. Я – за ним. Дождь оказался неожиданно и неприятно холодным. Кроме того, мне не хотелось стать мишенью для какой-нибудь неразборчивой в связях молнии.
Склеп был ограждён достаточно высокой решёткой, но воротца болтались открытыми, как и дверь в сам склеп. Мы с Ниязи втиснулись внутрь. Строго говоря, это строение нельзя было назвать склепом. Гробов с телами там, разумеется, не было, а были могилы, которые кто-то почему-то решил поместить внутрь мавзолея. Я посмотрел наверх. Мне показалось, что каменные плиты перекрытия лежат криво и в любой момент могут обвалиться. А что, если, не выдержав этого последнего испытания ливнем или же поражённый молнией, купол мавзолея всё-таки обвалится, и мы с Ниязи навсегда останемся погребёнными под его обломками вместе с давно умершими членами этой незнакомой нам семьи? А что, если весь род вымер или перебрался в другую страну и эти могилы уже давно никто не навещает, и тогда наши тела не найдут вовек, потому что мы даже не сказали никому, куда направляемся?
Так я размышлял, а Ниязи вытащил из кармана бумажную салфетку и протянул мне. Я взял салфетку и нагнулся протереть свои кроссовки, но занятие оказалось бессмысленным. Когда мой взгляд случайно упал на обувь Ниязи, оказалось, что этот ловкач как-то сохранил её в первозданно-чистом виде. Мне даже обидно стало. Тем временем он вытащил из другого кармана смартфон и задумчиво уставился в него.
– Думаю, вай-фая здесь нет, – съехидничал я.
– Здесь и связи нет, – сумрачно ответил Ниязи, как бы намекая на всю бедственность нашего положения.
– Значит, нам суждено окончить свои дни здесь, умерев от голода. – Я сделал попытку пошутить, а сам покосился на расшатанные плиты купола.
Не прекращая попыток выжать из смартфона хоть немного интернета, Ниязи вальяжно присел на одну из могил и принялся тихонько насвистывать что-то попсовое. Я в некотором смущении разглядывал стены нашего тесного пристанища.
– Смотри, кто-то нарисовал тут перевёрнутую пентаграмму.
Ниязи, не поднимая головы, пробурчал:
– Угу, – а через пару секунд издал радостный вопль: – Интернет появился!
Причина его радости была мне совершенно не ясна, хотя, может быть, он там переписывался с какой-нибудь девушкой. Я никогда не расспрашивал его о личной жизни. Меня бы не удивило, окажись он девственником или, наоборот, будь у него куча разных баб, грызущихся между собой из-за него. С такими, как Ниязи, ни в чём нельзя быть уверенным.
А дождь всё лил, и силы его не иссякали. Это было странно – летние ливни обычно короткие. Дорожки кладбища на глазах превращались в непроходимые топи. Я уже мысленно проклинал Ниязи за то, что он ухитрился притащить меня сюда именно сегодня, ну надо же!
Спустя пять минут грохнуло так, что у меня чуть не раскололся череп, а склеп содрогнулся и осветился словно сценическими прожекторами. Супермолния ударила где-то совсем рядом, и это вызывало неуютное чувство незащищённости.
И тут я почувствовал, как что-то осторожно прощупывает мою… хм, самую крупную мышцу. Взрывная смесь страха и возмущения подбросила меня на месте.
– Ай! – крикнул я. – Кто-то ущипнул меня за задницу!
– Это не я, – оперативно открестился Ниязи.
– Конечно, не ты. Я же сидел на… – Нервно кивнув головой на могилу, которая вроде бы выглядела совершенно обычно, я отодвинулся от неё настолько далеко, насколько мог.
– Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах, делая срам и получая в самих себе должное возмездие за своё заблуждение, – произнёс вдруг Ниязи изменившимся голосом, а потом, увидев моё лицо, рассмеялся: – Новый Завет, текст Послания к Римлянам. Вечно я запоминаю всякую чушь. Не обращай внимания.
Обдумать произошедшее и найти ему разумные объяснения мы не успели: откуда-то раздался телефонный звонок. Это был пронзительный дребезжащий звонок, так звонили дисковые телефоны, и звук почти заглушался шумом бушующей грозы, но и тихим он звучал жутковато в этом месте, потому что источника у него не было и быть не могло.
Мы с Ниязи посмотрели друг на друга, причём в моём взгляде, видимо, отразилось какое-то подозрение, потому что Ниязи быстро сказал:
– Я тут ни при чём.
Тут мои нервы сдали, и я выскочил из усыпальницы под ливень. Что-то огромное и чёрное пролетело над моей головой, я испуганно нырнул лицом вниз, но затем, обернувшись, понял, что это была всего лишь ворона. Она уселась на самой вершине купола и смотрела на меня оттуда с холодным безразличием, свойственным почти всем животным, кроме собак.