Шимун Врочек – Золотая пуля (страница 54)
Отец остановился. Бетти посмотрела в его застывшее лицо, потом сказала:
– Па…
– Я кое-что забыл.
– Па…
– Жди здесь.
Он взял винтовку и патронташ, закинул на плечо и двинулся обратно, к перекрестку.
Бетти смотрела ему вслед.
Я все думаю, почему отец тогда вернулся. Оставил меня брести с лошадью, а сам вернулся назад, по следам. К перекрестку на Уолтон.
Я думаю, он хотел помочь индейцу.
Я стояла по колено в снегу и ждала его. Лошадь переступала с ноги на ногу. Становилось все холоднее. Я не знаю отчего. Когда стемнело, я перестала различать собственные руки, что лежали на шее Дюка.
Я видела только силуэты, более темные, чем окружающая темнота, а потом и силуэты перестала различать, словно ослепла. В наших краях бывает погода, когда тучи надвигаются и темно даже днем. А несколько раз приходили ураганы и ослепшие воронки сосали землю и уносили с собой все: лошадей, посуду, копну сена и деревянные вилы, бутылки и пару собак.
А сейчас урагана не было, но я чувствовала себя словно внутри гигантской темной воронки.
Я начала замерзать. Холод подкрадывался, черный и безликий, он был везде.
– Бетти.
Я чуть не подпрыгнула на месте. Так мне стало страшно и жутко, что едва не умерла там, где стояла.
– Бетти, это я.
Я даже не сразу поняла, что это голос отца. Лошадь шарахнулась, видимо, мой испуг передался ей.
– Все хорошо.
В следующий момент отец шагнул ко мне. Я почувствовала, как от него пахнет холодом. И еще чем-то. Каким-то ледяным странным запахом, который одновременно был сладким и даже приятным, и мерзким, отвратительным, как вонь сырого мяса. И еще резко воняло пороховой гарью. Я вспомнила звук выстрела. Значит, мне не показалось.
– Ты стрелял?
– Это был волк. Я промахнулся. – В темноте я не видела лицо отца.
– Пап…
– Да?
– Я замерзла.
Отец помедлил, а потом обнял меня. Его объятия были жесткими и угловатыми, как скалы, но эта жесткость успокаивала. Хотя и не грела.
Мы пошли домой.
На следующий день волк задрал корову.
Мертвые в тот год умирали долго и мучительно.
Бетти, беги. Беги, Бетти.
Я расскажу вам о зле и его всесилии.
Я расскажу вам о смерти.
День пришел, и пришел он. Мормон, одинокий странник горных равнин, убийца жестокосердный и жестоковыйный, нераскаявшийся, но надеющийся на раскаяние, ангел, но не ангел, пуля господня и месть его, молния рукотворная и неуправляемая, рука Господа и наказание его. В общем, он пришел.
С тех пор как началась оттепель, Бетти перестала плакать. Вместо нее теперь плакала капель, а когда опять похолодало, снова принималась плакать корова. Мертвая корова, хрустящая в темноте пожухлой желтой травой, замерзшей и изогнутой, как кристаллы льда. Бетти лежала в темноте, и ей казалось, что мертвая корова ходит там, где-то в темноте и выкапывает травинки из-под снега. А они с хрустом ломаются на ее огромном жестком морщинистом языке.
«Пора покупать корову», – сказал отец.
«На какие деньги?» – рассердилась мама.
«На такие».
Мама расплакалась и ушла.
Следующим воскресеньем отец взял деньги, упаковал их в холщовый мешок, крепко завязал и подвесил на крепкой бечеве, которую обернул два раза вокруг пояса, между ног, чтобы обезопасить доллары. Отец ранним утром, когда из-за тумана казалось, что вокруг фермы пропал мир (Бетти подозревала, что так каждую ночь и происходит. Мир просто исчезает), подбросил дров в печку, сварил кофе в закопченном кофейнике и понес мокрое от росы седло в конюшню. Тихо заржал конь.
Капли блестели на коже. Бетти шла за отцом, ступая по камням легко, как в последний раз.
Отец вошел в конюшню, нырнул в темноту, как в воду. Бетти даже на мгновение испугалась. А потом приноровилась и нырнула следом. И только внутри обнаружила, что невольно задержала дыхание.
Отец затянул двойную подпругу.
Холод и утренний туман. Я толкнула дверь коровника и вышла из тепла в холодное утро.
Горы в синеватой дымке. Рассвет на горизонте. Расплавленный металл на востоке, заливающий край гор. Если растопить в тигле свинец и заливать пули, будет так же. Или золото.
Золото тоже плавится, хотя и не так хорошо, как свинец.
Когда отец растопил мамину фамильную сережку, я смотрела и не могла понять. Ведь все было так хорошо. А тут такое. Вместе с расплавленным золотом утекли и хорошие времена. Отлились в уродливую форму. В форму пули.
Если вы меня спросите, что я сейчас чувствую – я скажу: ничего. Холод и надежду. Ветер колеблет мои волосы, под ногами скрипит поручень, а шею сдавливает жесткая шершавая веревка.
А под ногами бежит вода. Река. Да какая река, ручей, почти высохший в это время года. Я видела тонкие пластинки льда у берега, ветки, торчащие из воды. Все настолько ясно – словно не я сейчас собиралась умереть, а весь мир со мной. Впервые я видела мир настоящим. Выпуклым и красивым, как смерть.
Об одном прошу… Нет, не прошу.
Так вот, этим утром мы отправились в Уолтон, на рынок. Вокруг нас живут немцы, и голландцы, и даже пара французов. В нескольких милях к западу есть несколько ферм – там живут чехи, три или четыре семьи. Они вообще по-нашему плохо говорят, с чудным выговором, словно плюются, словно им еще трудно понять, что у них такое на языке ворочается – а это наши, английские слова. Американские слова.
Так вот, приехали мы в Уолтон. То есть скорее пришли, держась за стремя. Мерин наш старый, ему уже пятнадцать лет, Дюка один раз даже индейцы воровали, но он вернулся, потому что упрямый. Да и идти теплее, чем ехать.
И стали искать корову, которая бы нам подошла.
Ряды стоят, шум, гам. Мы даже рано пришли, еще не все, кто продает, приехали. Там были разные коровы – одни красивые, другие не очень. И совсем красивые, словно квадратные. Эти, сказал отцу продавец, худой жилистый торговец, дают по тридцать галлонов молока за дойку. Да не может быть. Правда. А сколько хочешь за корову. Вот эту, с черной полосой, отдам за пять долларов.
В общем, корову мы так и не купили. Взяли нашу лошадь и пошли потихоньку. Отец шел угрюмый.
А потом купили. Посмотрела она на меня глазом – а он живой.
Посмотрела другим – страшно. Никогда я одноглазой коровы не видела. Я не стала думать, сбежала. За Дюка спряталась, за отца. Отец вздохнул, пошире расставил ноги. Он всегда так делает, когда решает что-то, что не очень хочется решать.
И купил одноглазую корову, не торгуясь.
Я не знаю, почему он так решил. Мне не казалось, что она дает много молока. Может, совсем не дает, как пересохший ручей за нашим домом. Может, дает совсем чуть-чуть, а оно горькое, пить невозможно.
В общем, думаю, не из-за молока ее отец купил. А потому что пожалел.
Отец взял ремень, намотал корове на шею. Она повернулась и посмотрела на меня белым, мертвым глазом. И тут мне стало жутко. Куда корова, зачем нам, что с ней делать? А может, это вообще не корова, а индейский злой дух Маниту.
Может.
Может.
В общем, купили мы корову.
Отец, похоже, и сам не знал, что на него нашло. С этой коровой. Мы даже не стали заходить к старику Плуто, как делали обычно, когда приезжали в Уолтон, а сели на крыльце, развернули тряпицы с припасом и перекусили. Мама приготовила нам по куску хлеба с сыром. Я смотрела на корову и мне кусок в горло не лез.
Отец дожевал и запил холодным кофе. Набил трубку и закурил.
Он сидел у колодца, глядя вдаль, и глаза у него были голубые, как небо. В пасмурном свете, в прозрачном сером воздухе, в котором нет теней, я видела морщины, разбегающиеся от его глаз. Неужели он уже такой старый? Неужели он скоро умрет. От этой мысли у меня затрепетало сердце. Я вообще жуткая трусиха. Всегда какую-нибудь ерунду выдумаю и боюсь. А Джек смеется.