Шимун Врочек – Призраки и пулеметы (страница 52)
– Прибыли-с, – доложил Кошки.
Капитан холодно кивнул. В нынешнем своем болезненном состоянии он воспринимал суетливого Кошки как назойливое насекомое, от которого хотелось избавиться решительно и бесповоротно. Макинтош в очередной раз подумал, что Кошки, верно, ухитряется тайком курить лед. Больше и некому курить лед на борту «Бриарея», кроме Кошки. Но поймать его за руку не удавалось.
– Сейчас в порту уморительное действо наблюдал, – интимно зашептал Кошки. – Канис наш, представьте, луораветланского детеныша выгуливал. Икскурсия! Детеныш обо всякой вещи подробно интересуется, всюду нос свой любопытный сует, а Канис следом ходит, смотрит выхухолью, только что не рычит.
Капитан помимо воли усмехнулся.
– Вы, Кошки, замечательно рассказываете, – похвалил Айзек. – Я всю картину очень живо себе представил.
Комендант британского порта на орбите Наукана, Тиккерей Канис, искренне полагал себя хозяином Земли Науканской, луораветланов считал за дикарей и относился к ним с изрядной долей высокомерия.
Дикари же с некоторых пор повадились привозить на экскурсии по порту юных луораветланов. Визиты эти раздражали Каниса, но инструкции недвусмысленно предписывали ему в разумных пределах удовлетворять любопытство туземцев, самому быть обходительным и гостей не обижать.
Потянулись пассажиры, и Цезарь шумно повел носом, поднялся на четыре лапы, готовый работать.
Многообразие красок больно ударило по глазам. С каждым годом одежда луораветланских британцев все больше напоминала маскарадные костюмы. Это был ответ холоду, который пожирал их изнутри и снаружи. Разве что упрямые дипломатические старушки оставались верны мрачным нарядам полувековой давности – по закону инерции. И, конечно, слуги – держась позади, они только подчеркивали строгим платьем этот безумный калейдоскоп.
Под неодобрительными взглядами слуг-людей отдельным ручейком справа двигались томми-носильщики с чемоданами и коробками.
Огромные, неуклюжие, они боязливо проходили мимо Цезаря. Пес жадно обнюхивал каждого томми и его груз, коротким деловым рыком подгонял двигаться быстрее.
– Очень уж суров, – проворчал Кошки. – Мозес намедни сетовал. Говорит, у томми пароотводы рогулькой свертываются – от переживаний-то.
– Ай да Мозес! – восхитился капитан. – Джим, если не прекратите эдаким анекдотам верить, скоро без белья останетесь. Не говорите, что Мозес выпросил у вас денег на новые пароотводы…
Кошки смолчал, но по лицу его видно было, что денег коварный Мозес выпросил.
Случались в толпе лица, знакомые по прошлым круизам. Таких Кошки шепотом комментировал: «Ну этот ничего, помним-с», или «Ох, грехи мои тяжкие», или даже «Чтоб тебя фалафелью заело».
Его можно было понять: очень скоро эти спокойные, вымороженные люди, несколько месяцев проведшие в плену луораветланского онтымэ, сделаются непредсказуемыми, а иные – вовсе безумными. И страшнее прочих – старушки, которые раз за разом упрямо приобретают сложный любовный коктейль, заставляющий их на время круиза без памяти влюбиться – разумеется, в кого-то из команды.
– Но боится же, боится! – зашептал Кошки, указывая на одного из томми. – Посмотрите-с, экие финтипли выписывает, что твой цирк! Все от страху.
Один из носильщиков и впрямь вел себя странно. Заметив Цезаря, он сперва замер на месте, испуганно вращая головой, а потом стал двигаться влево, наперерез пассажирам. Видя такой непорядок, Цезарь утробно зарычал, и от звука этого томми обезумел: бросил чемодан на пол и со всей скоростью, на какую был способен, припустил по коридору мимо капитана. Макинтош почувствовал отчетливый запах гари и еще один – сладковатый, неуловимо знакомый.
Цезарь возмущенно зашипел паром и двинулся следом за нарушителем. Шел он без спешки, то и дело поглядывая на капитана, как бы спрашивая разрешения. Кошки отступил назад, когда пес поравнялся с ним. Между тем у трапа начался затор: один за другим останавливались носильщики, ожидавшие санкции Цезаря на проход. Рядом с брошенным чемоданом топтался растерянный и напуганный владелец. К нему спешил заботливый стюард в сопровождении исправного носильщика.
– Цезарь, извольте вернуться, – тихо сказал капитан.
Цезарь приостановился, но возвращаться не спешил. Что-то влекло его за несчастным томми. Возможно, охотничий азарт.
Во всяком неисправном томми включался инстинкт, который даже на последнем пару вел его прямиком к машинисту-механику Мозесу. Инстинкт этот был надежно вшит в механизм и редко давал сбой, потому присмотр Цезаря сломанному носильщику не требовался.
В этот самый момент птенец лихорадки принялся решительно прогрызать себе дорогу наружу. Капитан едва удержался от болезненной гримасы.
– Назад, Цезарь, – столь недвусмысленно прозвучал приказ, что механическая логика пса не смогла ничего ему противопоставить. Цезарь неохотно возвратился к трапу.
– То-то же! Знай свое место! – неприятно прошипел Кошки себе под нос.
Капитан покосился на него неодобрительно.
– Кошки, догоните носильщика и проводите его к Мозесу, – сказал он. – Лично. Немедленно.
Кошки побледнел, услышав это унизительное поручение, но не сказал более ни слова, а поспешил по коридору вслед за обезумевшим томми. Айзек печально проводил его взглядом и философски заключил:
– Пусть неуклюжий томми будет самой большой нашей бедой.
Макинтош не слушал его. Не помогал больше табачный дым – птенец бесновался в солнечном сплетении, когтями и клювом врезаясь в нервный узел. Болезнь, подаренная луораветланами, прогрессировала.
2. Умкэнэ[13] осматривается
Спать нельзя.
Только не сейчас.
Мити дурно от густых цвето-запахов, и она едва держится под натиском снотворного, которое вколол ей томми.
Пока плыли на умаяке, Мити, запертая в металлическом брюхе томми, думала, что хуже и быть не может. Прежде она имела дело только с портовыми томми, почти бесцветными, никогда не видевшими изнанки, – ничего примечательного. Не таков томми-похититель. Старый металл его хранит отпечатки многих путешествий, потеки британских эмоций, ржавые пятна, оставленные изнанкой. Но самое страшное прячется у него в голове. Маленькая Тьма. Недобрая и любопытная, она еще в умаяке тянула к Мити свои робкие пока щупальца. Мити сопротивлялась, лавировала в волнах цвето-запахов и чувствовала: совсем немного – и силы оставят ее.
Здесь, на «Бриарее», она поняла, что все только начинается.
Цвето-запахи – крепкие, душные – обступили Мити плотной стеной, и спрятаться от них невозможно. Она чувствует каждого пассажира на борту. И каждого, кто бывал здесь раньше. Мити тонет, захлебывается в сотнях, тысячах британских цвето-запахов. Никакие встречи с онтымэ не сравнятся с таким. И Тиккерей Канис, который еще пару часов назад страшил Мити, и весь британский
Большая Тьма знает о Мити. Ждет. Жаждет. Черное ее внимание смешалось с духотой цвето-запахов и давит непереносимо. Сердце Мити колотится птицей-камнем, угодившей в сеть птицелова.
Нужно расслабиться, как учила Аявака. Отпустить
Разрывая плотный ковер цвето-запахов, в общую мозаику проникает новый тон, густой, почти такой же темный, как Маленькая Тьма.
– Стой, стой, дурачок. Иди к папочке.
Британец. Трухлявый и черный изнутри – мертвое дерево, захваченное термитами.
Томми останавливается. Со скрипом отворяется дверца, впуская неяркий свет. Мити крепко зажмуривается, притворяясь спящей. Совсем не сложно. Сложнее не уснуть – снотворное все крепче стискивает ее сознание в своих мягких объятиях, наполняет голову соленым песком и ведет куда-то в белую пустоту. Нет. Спать нельзя.
– Кто тут у нас? Ну-ка?
Черный британец заглядывает в нутро томми, где, свернувшись калачиком, устроилась Мити. И она слышит пропитанный трупным ядом, как копальхем[16], запах его мыслей.
Британец прикасается к ней раз, другой и, уверившись, что Мити спит, запирает дверцу. Он доволен. Осторожно шевельнув эйгир, Мити чувствует, как изумрудно-амбровое его удовольствие катится по черной паутине туда, где прячется непроницаемая Большая Тьма, голодная и уставшая ждать. И британец, и томми, внутри которого заперта Мити, отправляются навстречу этой Тьме.