Шимун Врочек – Призрачный мир (страница 68)
За окном стылое небо давило на заснеженный город, ветер кидал мокрые снежинки в лица прохожим — а они были здесь, вместе, и домовой уютно возился неподалеку.
Это было месяца четыре назад. Или четыре с половиной?
Сейчас одна пара носков валяется в стиральной машинке, а вторая и вовсе куда-то запропастилась.
— Это плохо, — покачала головой Иринка, — очень плохая примета. Тебе надо срочно принимать меры, подруга. — Она легонько коснулась Сашиной руки. — Вой домового — к смерти. Чем-то ты ему не угодила. А домовой — существо злопамятное, никогда не простит. Травить надо. Потом поздно будет — разойдется, и десять волшебников его не выкурят. Главное, как говорит мой шеф, не запускать.
Саша молчала.
— Ты не думай, ничего сложного нет! Я сама уже пятого домового меняю, все им не так что-то, все бесятся. Звони ноль-шесть, гремлинам, и уже вечером домового не будет. Ребята действуют расторопно, перекроют вентиляцию и пустят туда специальный газ: полчаса и полный порядок. Поверь мне, я уже пятый раз…
Чашка полетела на пол, туда же отправился и стакан с белой сиренью — Иринка отскочила вместе со стулом в сторону, спасая дорогой брючный костюм, а Саша выбежала на улицу, нырнула в туман и звонко зацокала каблучками по гладким камням-булыжникам.
— Чокнуууууутаааа…
Оказавшись в своем квартале, Саша остановилась. Прислонилась к каменному бортику и попыталась отдышаться. Смотрела на ползущие к берегам клочья тумана над холодной, по-утреннему серой водой.
Где-то за спиной возмущалась Иринка. Где-то за спиной выл домовой Егор.
К Саше подошла дворняжка, помесь спаниеля с беспородщиной, обнюхала ее ногу и зарычала сквозь зубы, отойдя назад. Саша безразлично посмотрела на псинку, та зарычала громче.
К собачке уже спешил мальчишка лет восьми. На нем были теплые серые брюки и полосатый свитер под горло, спутанные маслянисто-черные волосы торчали во все стороны. Мальчик подхватил дворняжку на руки, не испугавшись, что измажется в грязи, и сказал, извиняясь:
— Вы не обращайте внимания. Булька добрая. Если она рычит, значит, с человеком что-то не так. Вам черная кошка дорогу случайно не перебегала?
— Почему ее зовут Булька? — спросила Саша.
— Это я придумал, — похвастался мальчишка. — Я ее спас. Она в речку, когда еще щенком была, забралась, глупышка, а плавать не умела, хоть на спаниеля и похожа. Визжала и булькала вот так: буль-буль-буль. Вот и… — Он вдруг насупился и, не выпуская рычащую собачку из рук, попятился. — Вы извините, я пойду. Мама не разрешает с незнакомыми разговаривать. До свидания!
— Пока, — прошептала Саша, наблюдая за убегающим мальчишкой.
Их отношения развивались очень быстро; она влюбилась в Колю в первый же день, влюбилась в его глаза и сильные руки. В его насмешливый голос, который умел быть ласковым и нежным. Уже через неделю они на двоих сняли квартиру с домовым — хозяева божились, что добрее существа не сыскать. Не врали. Егор был существом покладистым: по ночам не шумел, иногда даже готовил завтрак. Все, что ему нужно было, — блюдце с молоком каждый вечер. Показываться Егор не любил: за все время Саша его ни разу не видела.
Через полтора месяца наступил Новый год, и они праздновали его все вместе — втроем. Саша была счастлива. Думала о замужестве. Проходила мимо зеркала и, стесняясь перед собой, смотрела на живот — мечтала о ребенке. Ждала, когда Коля сделает предложение, — все к тому шло.
Впервые за много-много лет она была счастлива, не хотела вспоминать детство и юность. То время, проведенное в глуши, в деревне, когда на нее, серую мышку, никто не обращал внимания.
Дома выл домовой.
Саша заткнула уши и крикнула с порога:
— Заткнись! Я не боюсь! Я сейчас позвоню в Службу, и они тебя… они…
Саша заплакала, не раздеваясь, села на пол и зарыдала.
Дверь сзади захлопнулась, а Саша смотрела на обкусанные, сломанные ногти — когда-то она специально растила их. Для Коли. Потому что он как-то обмолвился, будто любит девушек с длинными ногтями.
А еще она красила волосы в рыжий цвет — для него.
Вой стих, и Саша перестала плакать. Шмыгая носом, посмотрела вправо — дверь в кухню была приоткрыта.
Она встрепенулась: показалось, что за витражным стеклом мелькнула тень.
— Егор? — тихо спросила Саша; правой рукой схватилась за дверной косяк, левой уперлась в пол, помогая себе встать.
За мутным стеклом рядом с расплывчато-серым столом темнело чернильно-размытое пятно.
С минуту ничего не происходило. Потом пятно метнулось к двери; Саша, запаниковав, подскочила с пола и, повернувшись лицом к кухне, попятилась в зал. Кухонная дверь скрылась за углом, стало не так страшно — Саша немного успокоилась. А потом сердце ее будто сжала ледяная лапа — потому что кухонная дверь скрипнула.
Не разбирая дороги, Саша развернулась, нечаянно смахнула с трельяжа телефон, косметичку и фотографию в рамочке и нырнула в спальню. Захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной.
Было тихо.
Потом в прихожей яростно и хрипло завыл домовой; и вой его теперь напоминал волчий; на ум приходило заснеженное, вспаханное, но не убранное поле; седой, старый и одинокий волк; кроваво-красная луна над ним. И ни одной звезды.
Вчера, когда она швыряла окурки в небо, там не было звезд; небо казалось зимним: сквозь серо-черную муть из мглы выглядывал краешек полной луны. Саша стояла на балконе в легкой кофточке, а где-то сзади выл домовой.
— Я помню, — сказала Саша, — я вспомнила. Это ведь вчера началось, правильно, Егор? Или даже не вчера… позавчера? Нет, кажется, позавчера ничего еще не было. Позавчера я просто не пошла на работу. Я вышла на балкон и разорвала все
Домовой завыл громче.
— Замолчи! — закричала Саша; зажмурила глаза и заткнула уши. Крик ее слился с воем и долго еще метался по квартире.
Замолчали они одновременно.
— Мне не нравится, что ты куришь, — сказал однажды Коля.
— Я брошу, — пообещала она. Вышло легко и просто, и Саша поняла, что и впрямь бросит. Сегодня же. Сейчас. Она достала пачку, которую купила в ларьке только что, и вручила ее Коле. Он улыбнулся и ловко закинул пачку в урну; подмигнул Саше:
— Трехочковый.
— Ты мое солнце. — Саша прижалась к его груди. Хотелось стоять так долго; бесконечно долго, забыв о том, что время поджимает. — Баскетболист.
Пахло хот-догами и соляркой.
— Не хочу уезжать, — сказала она.
— Надо, — возразил он. — Мама — это святое.
— Поехали со мной!
— Саш, ну ты чего? Месяц всего. Жалкий месяц. Мама поправится, и ты вернешься. А у меня работа, знаешь же.
— Поехали со мной насовсем. В деревне так хорошо, правда! Там солнце и трава, а еще пруд за холмом. Тарзанка — я так любила на ней кататься в детстве. Я покажу тебе Самый Старый На Свете Дуб и развалины древнего маяка. К нам приезжал археолог, он сказал, что когда-то на месте нашей деревни было море. Бескрайнее и синее, представляешь?
— Сашенька…
— Я боюсь. Я ненавижу город. Здесь так легко… потеряться. А у нас… у нас там есть маковое поле. Когда маки цветут, оно такое красное-красное…
— Саша. — Он нежно коснулся пальцем ее подбородка и поцеловал в губы — мимолетно, едва-едва касаясь, и ей почудилось, будто это весенний ветерок пробежался по лицу. — Я буду тебе писать. Каждый день. Обещаю.
— Эй!
Они оглянулись: угрюмый, коротконогий гремлин в фирменной железнодорожной фуржаке кивнул им:
— Поезд через минуту отправляется. Прощайтесь быстрее.
Шумел вокзал, вокруг деловито сновали люди и гремлины. Пахло талым снегом и сгнившими за зиму листьями. А еще — мазутом, беляшами и кислым пивом.
Саша не могла, не хотела, не умела оторваться от Коли. Но он подтолкнул ее легонько к вагону, помог донести сумку; уже через минуту, против своей воли, Саша стояла в тамбуре. Потерянно глядела на любимого и нерешительно махала ему рукой, а он улыбался в ответ.
Поезд тронулся.
Это было примерно месяц назад.
Когда Саша открыла глаза, уже стемнело. Ей показалось это странным: только-только было утро, а тут — на тебе. Она поднялась; ноги болели, и Саша сняла туфли. Откинула их в сторону, а потом посмотрела на окно и сразу поняла, почему темно.
Окна не было. Ветки сирени, словно плющ, пробились сквозь кирпич и дерево, затянули окно так, что почти не было щелей. Сирень продолжала расти прямо из стены, закрывая последние отверстия, окончательно пряча окна.
Саша бросила дверь; подошла к окну и провела пальцем вдоль ветки — она отозвалась едва ощутимой дрожью. Пол усеивали лепестки, подгнившие и влажные. Пахло почему-то не сиренью, а чем-то сладковато-приторным. Мерзко пахло.
Последний лучик света заплутал в ветках, и стало совсем темно. Саша толкнула ветки обеими руками — они прогнулись внутрь, но неохотно. Посыпалась штукатурка, сорвались последние лепестки.
Вдалеке — наверное, опять в кухне — плакал домовой. Саше стало страшно. Она кинулась к шкафу; рылась в нем вслепую, разыскивая фонарик. Обнаружила его на самой верхней полке и, замерев от страха — вдруг батарейки сели! — нажала на кнопку. По комнате заплясал светлый кругляш. Саша направила его на дверь — дверь была закрыта крепко. Домовой выл далеко.
— Ты меня не напугаешь! — крикнула Саша.
Она открыла дверь и посветила фонариком в комнату напротив — там тоже было темно. Балконную дверь медленно, но верно затягивали голые ветки сирени. Мертвые лепестки липли к полу.