Шимун Врочек – Питер. Битва близнецов (страница 42)
Стоп. Он вернул луч фонаря к табличке. Так и есть, один болт вывернут. Убер присел, положил фонарь на пол, тот закачался.
Взять табличку двумя руками?
Почему нет.
Убер подцепил края пальцами, уперся – поднатужился… раз, два, три… И вырвал табличку из стены. Блямц!
Табличка согнулась, но осталась в его руках.
Убер поднял брови.
– Отлично, – произнес он. За табличкой была неровная черная дыра. Она уходила в стену.
Убер осторожно сунул ладонь. Нащупал и вытащил…
Что же это такое? Еще до того, как рука с добычей показалась, Убер уже знал, что там. Бутылка виски.
Отличный улов, подумал Убер. Взял бутылку, побултыхал ей в воздухе. Отлично. Только я разве это искал?
Но теплота в груди – и мерзкое, неприятное чувство – начались одновременно.
Но стоило ли это смерти?
Он покрутил бутылку в руках, стер пыль. Если пыль, значит, бутылку положили туда очень давно.
Не за последним же глотком виски полз, преодолевая чудовищную боль, Мамед?
Что он хотел мне сказать?
Убер посветил фонарем. Круглая, приземистая. Поллитра «Уайт хорс».
Белая лошадь. Так себе виски когда-то считалось. Сейчас самое то.
Убер прочитал этикетку, надеясь, что там отмечено и написано что-то, что даст ему ключ.
Но нет. Просто бутылка, просто этикетка. Сорок градусов.
Он скрутил крышку. Пробковая основа целая, а пластик практически раскрошился в руках. С хлопком Убер выдернул пробку.
Понюхал. Да, виски. Тот самый запах. Горечь и торф.
Дракон внутри него поднял голову и вдохнул.
Убер помедлил. Злость, ледяная ярость пронизывала его насквозь. Он знал, что в моменты, когда он зол, алкоголь действует как усилитель, не снимая, а наоборот, концентрируя ненависть и жестокую злость. Никакого облегчения или мягкости. Забудьте это слово. Только ебанутый хардкор.
Убер поднес бутылку к губам и сделал глоток.
Виски провалился внутрь, как в колодец. Убер прикрыл глаза, чувствуя, как напиток летит вниз в полной, чудовищной темноте… и вдруг он зажегся и медленно разгорелся, освещая Убера изнутри. Как сверхновая звезда. Убер практически почувствовал, как невидимый свет струится из его глаз, освещает все вокруг. Всю эту всемирную срань. И разруху. И человеческую ненависть, зависть и подлость. Выжигает ее, как лазерным лучом.
Убер сделал еще глоток.
Затем встал.
Кажется, он был готов. Кое с чем разобраться, йе!
Он сделал шаг. Под ногой что-то звякнуло. Убер посмотрел вниз, подсветил фонариком.
Табличка «Не курить». Он усмехнулся. Перевернул ее носком ботинка, пошел вперед…
И остановился.
Сияние в его голове стало пугающим. И кое-что непонятное вдруг сошлось в единое целое…
– Я тебе помогу, – сказал Мамед медленно. – Чувствую, я пожалею об этом.
– Скорее всего.
– Нас убьют?
– Очень может быть. Такова судьба героев – заваливать трупами амбразуры.
– Но я помогу, – сказал Мамед.
«Вот оно что».
Убер вернулся, наклонился и подобрал согнутую жестяную табличку.
Соловья никогда не учили музыке, хотя он и хотел. Он чувствовал в себе музыкальные способности, он физически, телом ощущал движение мелодии и гармонические ряды. Но нет. Никакой музыки, мелкий засранец. Соловья с детства учили бить и терпеть боль. Но чаще терпеть. А потом случилась Катастрофа, и эти знания ему пригодились.
Он не был слабым.
Но первые месяцы в метро были жестокими. Невероятно жестокими и страшными. Зверские времена. Соловей покачал головой. Люди уже забыли, а ведь царствование Саддама Кровавого принесло метро мир. Жестокий, страшный, но мир и порядок вместо первоначального хаоса. Даже сейчас, когда империя Саддама развалилась, многое из созданного им продолжает худо-бедно существовать. Например, та же санитарная служба и служба мортусов. А демократический совет Большого метро, как они себя называют, пытается управлять метро, как при Саддаме, – только, мол, по-демократически. Но сам Совет все больше напоминает собрание местных князьков и мелких тиранов. Когда одна тварь жрет другую.
Некоторые времена лучше навсегда оставить в прошлом. Не вспоминать, не чувствовать, что там пережито и потеряно.
Унижение. Насилие. Голод. Жажда. Холод. Удушье. Болезни. Война.
«Все четыре всадника Апокалипсиса прошлись по мне, с-сука». Всеми копытами, подкованными стальными отравленными шипами.
Раскаленными спицами.
«Больше никогда, – твердил себе Соловей. – Я всегда буду на вершине пищевой цепочки. Я буду рвать зубами. Я буду безжалостен и милостив одновременно. Я буду крут».
Здесь, на «Обводном», он наслаждался властью и стабильностью, прежде чем началась эта хрень с Мартой и ее дочкой. С этим дебилом, ее любовничком…
Соловей вздохнул. Марта была сладкой изнутри. Прежде чем убить, он взял ее несколько раз сам, затем приказал это сделать своим людям. Даже этому трахнутому в голову тупому казаху.
Сейчас он об этом жалел. Надо было оставить ее в живых, для себя – или убить ее сразу после, а не отдавать этим ублюдкам. Грязные, мерзкие соратнички. Соловей чувствовал себя после этого… замаранным.
«А еще у меня есть собственный дракон».
Он знал, что умеет петь и у него великолепный, уникальной красоты и диапазона голос. Возможно, если бы не война, Соловей бы сейчас пел в опере. В Большом театре, в Ла Скала – почему нет? Шелковые обертоны в собственном голосе доставляли ему удовольствие, особенно когда женщины велись на это. А они всегда велись. Или на голос, или на уверенную силу. Власть очарования.
Ложились и принимали насилие. Потому что на самом деле хотели этого. Он уверен. Иногда Соловей заходил слишком далеко, но старался держать себя в руках. Чтобы не калечить их хотя бы. Только жестокость вызывала в нем какой-то отклик, что-то, похожее на оргазм. А с тех пор как в его голове поселился дракон, Соловей стал спокойнее. Словно он больше не был одинок.
Дракона надо кормить и лелеять.
Он будет расти. Он будет тебя любить. Он твой. А ты – его.
Он его мысленно гладил, как домашнее животное. Словно ручного крокодила. Уродливого любимца, который жрет все и смертельно опасен. Но только не для него, хозяина…
Дракон растет.
А мэр, которым управляет серый кардинал Соловей, будет придатком к этой человеческой массе. Иногда Соловей чувствовал себя драконом, который находится одновременно в десятках голов, в сотне. А потом будет и в тысячах.
И только несколько человек избежали этого.
Один из них – этот приезжий.
Уберфюрер.