Шимун Врочек – Лучшее за год III. Российское фэнтези, фантастика, мистика (страница 51)
Потом, когда уже далеко отошли, вдруг голос у козявки прорезался. Говорит:
— А меня Ликой зовут. А тебя?
— Лешка, — сказал я. — Молчи теперь, береги дыхание, нам еще далеко.
— Ага, — сказала козявка и замолчала. Правда, ненадолго. — Это меня мама так назвала, Ликой. Вообще-то я Анжелика. А кто Анжеликой назвал, я не знаю. Наверное, Бог. Мне такое имя не нравится, Анжелика. Длинное.
— Молчи, сказал! Задохнешься.
— Ага.
Минут через пять снова:
— А эти дяди в поезде, которые хулиганничали и Baccy убили. У них трудное детство было, да?
— Да, — твердо ответил я. — У них было очень трудное детство. И у тебя будет, если ты сейчас же не замолчишь.
— Ага. А Васса… я сейчас быстренько скажу, чтоб ты понял, а потом опять замолчу, честное слово! Васса — это тетя, у которой я живу, потому что папа с мамой в командировку уехали. Мы в городе живем, а она в деревне. Она мне даже не тетя, а так, родственница. Я ее не люблю, потому что злая, но все равно жалко.
Я даже остановился. Чтоб не как-нибудь, походя, по шее ей врезать, а по-настоящему, от души, чтоб надолго в памяти запомнила. Лицо у нее было маленькое, растерянное и очень серьезное, и она немножко себе внутрь смотрела — не как те, которые на вокзале, а так, немножко, но мне все равно очень не понравилось.
Козявка тоже посмотрела на меня и тоже остановилась.
— Все-все, я молчу. Все сказала, что хотела, а теперь буду молчать.
Я сказал:
— Привал.
И мы одновременно рухнули в мокрый мох, потому что очень устали. Козявка сказала:
— Мне что-то холодно. Все-все, я молчу.
— Когда холодно, это значит, что требуется сугрев, — повторил я одно из идиотских дяди-Витиных изречений, придвинул ее к себе и обнял. Она тоже прижалась. Сразу стало теплее. Правда, не так, чтоб намного, ночи в мае жаркими не бывают, но все-таки. — Во как, — сказал я.
— Ага, — сказала козявка, — Здорово.
И хотя мы с ней жуть продрогли, хотя голод и жажда вдруг стали мучить, раньше как-то не до них было, заснули сразу. Проснулись, когда светать начало, в это время всего холодней, прям колотун.
Я стал ладить костерок, потому что вечная зажигалка всегда с собой, это закон. Потом сходил насобирал морошки, принес:
— Угощайся.
— Спасибо, — говорит, — я не буду. Я лучше конфетки.
— Конфетки, конечно, лучше, — говорю, — да где ж их взять?
Тут она меня огорошила:
— А у меня их целый мешок, в дорогу насобирала. И вода есть, хочешь? Только она не сладкая, сладкой не было.
— Чи-вооо?!
Я покачал головой — ну и дура! Целый мешок конфет у нее, да еще и вода «несладкая», а она молчала. Взял ее рюкзачок, расстегнул посмотреть — и правда! Гора конфет разных и баклажка пластиковая с водой. Хотя она маленькая была, баклажка эта, грамм на сто пятьдесят. Но это неважно, с водой в лесу проблем нет, да и с едой тоже, если умеючи, а для меня он сызмальства дом родной, не пропаду. Тем более конфеты, они хоть и не еда, но аппетит здорово отбивают.
Пожевал конфет с морошкой, пару глотков воды сделал, встали, пошли.
Козявка помолчала-помолчала, потом говорит:
— А я вопрос задам, можно?
— Можно, сейчас не задохнешься, ведь мы сейчас не быстро идем, так что задавай свой вопрос, — отвечаю.
— А куда мы идем?
Это был самый главный вопрос, и отвечать мне на него совсем не хотелось. Но я ответил:
— Мы в деревню ко мне идем, называется Пестимьяново. Там и еды полно, и огороды, и скотины всякой хватает. Собаки, правда, злые, но они меня знают. Проживем не бойсь, очень хорошо проживем.
— Как же это? — спрашивает козявка. — Ты ехал-ехал от своей деревни, на поездах всяких или, там, на машинах…
— На автобусе. Тьфу ты, черт, в автобусе ехал, а не на автобусе.
— Вот я и говорю — все равно долго ехал, а теперь пешком дойти собираешься. Как это? Ведь машины же быстрее, а ты медленней.
— А они нас везли на перрон как раз с той стороны куда потом мы на том вагоне служебном ехали, я сразу заметил. Мы как раз в сторону Пестимьянова ехали,же к югу живем от станции. Так что дойти можно, но идти, конечно, придется долго.
Я говорил ей чистую правду, только не всю. Это очень удобно — говорить правду, но не всю. Вроде бы и не соврал, но и серьезного ничего не выдал. Я не сказал ей, что вообще не знаю, сколько километров — пятьдесят? сто двести? — до моей деревни и в какую сторону к ней над идти. Я не сказал ей, что заблудился и нахожусь в полно; недоразумении, что у нас никаких шансов выбраться, разве что чудом наткнемся на какую-нибудь дорогу, что деревни в этих местах — редкость, уединенно живем. Я не сказал ей, что мы даже как следует заболеть от холода и голода не успеем до этих взрывов, ну а уж после взрывов тут вообще ничего не останется. Я в детстве с папой, когда он еще от нас не сбежал, однажды на разработки по ехал, так что видал я собственными глазами, что взрывы делают. И это были обычные взрывы, а атомные, я думаю еще посильнее будут.
— А взрывы? — спрашивает козявка. — Они нас убьют?
— Еще чего! — говорю. — Там у нас геморрой один жил богатенький. Когда о взрывах заговорили, так он в пять секунд смылся. У него дом остался — громадный каменный, а в доме подвал с припасами, тоже каменный или даже железный, его никаким взрывом не возьмешь годами жить можно.
Я опять не соврал и не сказал правды — сам-то я не видел того подвала, только слышал, как болтали о нем в деревне. А могли и соврать, чего только о том геморрое в нашей деревне не сочиняли. Но это было неважно, я понимал, что все равно не дойдем мы с козявкой до Пестимьянова.
— Нам бы только на «железку» выйти! — вдруг ни с того ни с сего сказал я правду, хотя и не собирался. Найти «железку» — в этом была единственная и почти невозможная надежда на спасение. По «железке» при очень большой удаче можно выйти на Литвиновку, там была станция, на которой поезда почти никогда и не останавливались, а дорогу от Литвиновки я хорошо знал, сколько раз и с Тимуркой, и с папой, и с Валей, а один раз даже с дядей Витей ходили.
— А «железка» — это рельсы? — вдруг спросила козявка.
— Ага, рельсы.
— А ржавые рельсы — это тоже «железка»?
— Тоже. Тебе зачем?
— А совсем-совсем ржавые?
Я вздохнул.
— Тоже. Чего спрашиваешь?
— А я недавно такие видела. Ты мимо прошел и в сторону завернул. Я сначала хотела сказать, а потом подумала, что раз они такие ржавые, значит, никому не нужны, и нам тоже.
Представляете, что за дура? Я чуть на попу не сел.
— Где, — кричу, — ты их видела?! Когда?!
— Да вот только что, недавно совсем. Они вон в той стороне были, откуда мы идем. Пойдем покажу!
Вот дура! Ну и дура!
Рельсы оказались и вправду недалеко, только мы их искали долго, может, час, а может, даже и два. Кружили-кружили, пока нашли, а когда нашли, жуть устали, что я, что козявка. Я сел на рельсы и заплакал.
— Отвернись, — говорю.
— Да ладно, я ж понимаю, — сказала козявка и отвернулась.
Старая «железка», пусть она хоть какая ржавая, обязательно приведет к нормальной «железке», по которой лайнеры ходят, это такой закон. Только тут надо правильное направление выбрать, а то придешь к тупику. Посомневавшись, я направление выбрал, все-таки не первый день на свете живу, и мы пошли.
Идти пришлось долго, и козявка в кровь сбила ноги, а я простудился. Козявке хоть бы что насчет простуды, а я расчихался, рассморкался, расслезился, кадыхать начал, словно городской заморыш какой-то, а не северный человек, даже стыдно.
А козявка про ноги ничего мне не говорила, держалась, хромала, старалась не отставать. А потом она об корягу споткнулась, да так неудачно, лодыжку то ли растянула, то ли вообще вывихнула.
Села на землю и говорит:
— Ой, ты меня извини, но я, кажется, идти не могу.
Я посмотрел ее ноги, она еще коленку ссадила здорово, говорю же — дура городская, даже ходить толком не умеет, а чего делать, не знаю, я хоть и взрослый почти, но во всяких там вывихах и растяжениях не очень разбираюсь. Видел, как мама их лечила, но, дурак, не запомнил. Знать бы!