Шимун Врочек – Холодное пламя жизни (сборник) (страница 52)

Все знали, что Михалыч, которого многие называли (но не в глаза!) просто Сиделец, – за словом в карман не полезет. И ни бога, ни черта, ни начальства не боится.

Родился он где-то на севере. Вроде бы служил на флоте. Последние лет двадцать до Катаклизмы провел по тюрьмам и лагерям. И только году в 2012 устроился ГРП – горнорабочим подземным – на шахту «Карачумышская».

Вся его дубленая кожа была покрыта наколками, обозначавшими этапы пути, жизненные принципы, заслуги. Но блатарем он не был, как скупо сам объяснял: «Все срока отмотал мужиком. Но с суками не корешился и масть держал». В то, что он пользовался у сокамерников авторитетом, поверить было можно. За годы жизни в больнице ни разу не дал слабину, хотя ломались и люди внешне более крепкие – спивались, стрелялись, вешались, травились, просто уходили без возврата.

На воле Сиделец жил по принципам, которые отличались от того, что написано в Уголовном Кодексе. Судя по его разговорам, мир для него – тот, довоенный, где еще нельзя было брать вещи из домов – был четко разделен на «своих» и «чужих». Чужие – это государство и «коммерсы». Не те, которые ларьки или шиномонтажки держат и живут на соседней улице. А те, которые олигархи из Москвы и приезжают, «чтоб кровь из народа тянуть». Земляки были для него по умолчанию «своими». Если не «запомоились», не совершили какой-то аморальный, по его мнению, поступок.

У чужих воровать было можно, если очень потребуется. Но не еду – это позорно, и не предметы обихода, а сырье, инструменты или технику, чего у тех «много»: бензин или солярку, цветмет, какие-нибудь пилы-болгарки или домкраты. А у своих – нельзя, западло, даже десять рублей. Крысятничество. Такой вот Робин Гуд кузбасского разлива. Разве что бедным не раздавал. Хотя, может, и раздавал когда-то, только не афишировал. Во всяком случае, на храмы точно пожертвования делал. Верующий был.

Никаких ритуалов и постов не соблюдал, но, когда лет десять назад одна женщина, бывшая до всего этого учительницей, заблажила и впала в истерику: «Бог нас оставил, весь мир погиб…», – подошел, встряхнул ее как куль с мукой. И сказал негромко, вкрадчиво, но так, что возражать никому не захотелось: «Молчи, дура. Бог с нами. Прорвемся». Вот так. Без матов и без блатного арго.

Говорил он обычно довольно грамотно – не как филолог, но и не как малолетний наблатыкавшийся понторез. Почти без «фени», да и мат употреблял умеренно. Умеренно для шахтерского края, где им не ругаются, а разговаривают, начиная с детского садика.

А сказав это, спокойно сел и закурил вонючую беломорину. Где он их только доставал?

Первый раз на Зону (именно с большой буквы) он загремел, как сам говорил, по дурости. «Отправил на больничку начальничка, который качал права по беспределу». Судя по всему, не милиционера, а кого-то вроде бригадира или прораба. Ну а после, как это бывает, новые сроки потянулись веселой чередой, с короткими промежутками «воли».

При этом был Михалыч вовсе не нарывистый, как можно подумать – и сам на рожон не лез, когда был трезвым (да и выпивал – даже здесь, в подвальной жизни – раза два в год, хоть и до потери сознания). Внешность имел безобидную – невысокий, щуплый. Ходил постоянно в залатанной спецовке, а то и вовсе в фуфайке. Этакий деревенский дедушка. Вечно небритый, но не до бороды, с морщинистым пятнистым лицом. Точного его возраста никто не знал, но все сходились на том, что больше пятидесяти.

Когда на него стал наезжать их штатный задира Филиппенко – бывший проходчик, мужик вдвое крупнее – этот сморчок одним ударом по печени сложил здоровяка пополам. Больше его никто не трогал.

Вот таким был Михалыч. Но подход к любому можно найти. Серега не стал ни запугивать, ни задабривать.

– Ну, лады, Михалыч, как хочешь, – сказал он. – Как-нибудь без тебя справимся. Другого найдем в водители. Если что, пойдем я и Руслан. Который на вентиляции работал. А третьим возьмем…

Ответом была новая порция мата, на этот раз имевшая тот смысл, что никто лучше с этой работой не справится, и вообще они салаги желторотые и Жизни Не Знают.

Лыков выслушал с усмешкой, покивал и вышел в коридор.

Низкие потолки подвалов Центральной Горбольницы давили, заставляли нагибаться, чтобы не удариться о трубу. Подвалы были огромны и, поговаривали, планировались как раз на случай ядерной войны. Вот и пригодились. Из каждого корпуса можно было попасть в любой другой, пройдя через длинную систему переходов, площадь которых вместе с комнатами «нулевого этажа» знал только главврач, но тот пять лет назад помер. Теперь руководителем маленькой общины был бывший главный инженер одной из шахт.

Первые этажи худо-бедно использовались. Там были склады всего, что жалко оставлять на открытом воздухе на верную порчу. Все это натаскали из магазинов и домов города впрок. Ни о какой герметичности речи не было. Воздух свободно поступал с улицы через воздуховоды, но внутри он был чище «забортного», потому что по пути фильтровался от самых крупных фракций пыли.

Лестничные пролеты замуровали наглухо. Как и входные двери. Только из двух корпусов был выход наружу.

Они вышли вечером, сразу, как стемнело. Встретились в лечебном корпусе у стойки регистратуры, одетые по-походному. Третьего члена команды оба знали еще по прежним временам. Руслан Баранов был когда-то горным мастером на той же «Карачумышской». Это был невысокий лысый мужик со скверным характером.

Двое напарников были в охотничьем камуфляже и одноразовых респираторах, а Сиделец надел флотскую штормовку и болотные сапоги. Лицо просто замотал шарфом. «Сильнее кашлять уже не буду», – говорил он всегда.

На троих у них был один пистолет и ружье. Ни охотиться, ни воевать они не собирались. Их задачей было побыстрее загрузить уголь – и назад на всех парах.

Покинули больницу через приемный покой, где крыльцо перегорожено баррикадой с колючей проволокой. Тут был высокий пандус, куда раньше въезжали «скорые».

Сейчас снаружи стоял их грузовик. Больница, хоть и называлась Центральной, находилась на окраине шахтерского города, который ныне населяли гротескные подобия людей и животных.

Тут было не так далеко до шоссе, которое шло на север. Как ручейки от реки, кое-где отходили от него гравийные дороги к предприятиям, дававшим когда-то главный товар этого региона, о котором слагались стихи и песни, которому возносилась хвала, как кормильцу. Уголь.

В последние годы его активнее добывали не в городах (под которыми запасы были истощены), а в сельской местности. Пробираться в темноте по убитой дороге, перегороженной разбитым транспортом, да еще на старом грузовике – удовольствие небольшое. Фары включили на самый минимум, чтобы не слишком выдавать свое местоположение.

До места добрались без приключений.

Ехали молча, стараясь особо не глазеть по сторонам. Все слова давно были сказаны, и других, кроме матерных, у них в головах не осталось. А те что толку-то повторять в который раз? Шибздец, он и есть шибздец.

Днем они не проехали бы и километра, не помог бы даже металл кабины. Зоркие глаза заметили бы их с неба. Что-нибудь бросилось бы под колеса, машина бы встала, и они были бы разорваны в мелкие клочья. Теми, кого лучше не называть.

Сухопутные твари гораздо менее опасны, чем летающие, но тоже могли встретиться. К счастью, и они более активны днем.

Вскоре показались знакомые всем троим здания Шахты. Основательно порушенные взрывной волной и частично выгоревшие.

Угольный склад не пострадал ни от вспышки, ни от самовозгорания – дожди, видимо, тушили, а все эти годы были сырее некуда. Особой жары не бывало, солнце почти не выглядывало.

Ветер год за годом засыпал его землей, теперь наверху кучи росла трава и карликовые деревья, такие уродливые, что все трое старались обходить их стороной.

Конечно, хранившийся под открытым небом каменный уголь из-за выветривания и окисления потерял в своих свойствах. Но для них сойдет и такой. Они не сталь собирались плавить.

Подкатили к самой куче, взяли лопаты и начали кидать.

При этом ружье всегда было под рукой. Конечно, работать в темноте тяжело, но свет только привлечет ночных тварей, а вовсе не испугает их. Даже фонарями старались зря не светить.

Работали молча, лишь ухая и кряхтя.

Только раз, когда вступило в больную спину, горный мастер позволил себе сказать, что он думает об этой поездке.

– Задолбало все. Чего таких старых-то послали? – проворчал пятидесятилетний мужик, отправляя в кузов очередную лопату черных комков. – Ведь есть и помоложе.

– Молодые пусть живут, – возразил Сиделец. – А нам уже по фигу.

Сам он явно не младше. И кашель у него такой, что еще десять лет назад думали – не жилец.

Хотя погрузка была еще не закончена, Михалыч залез в кабину и начал прогревать установку, из которой сразу полезли клубы дыма. Видать, что-то ему не понравилось, он высунулся и прислушался.

Действительно. Уголь исправно превращался в газ. Но мотор не запускался, только чихал.

– Кажись, движку капут, – предупредил товарищей Михалыч. – Я погляжу, а вы грузите.

– Ну, ты умник. Мы будем кидать, а ты будешь вид делать, – процедил сквозь зубы Лыков.

Любая работа со стороны кажется выполнимой за меньшее время. Светлая полоса уже появилась на горизонте, когда погрузка была наконец закончена. Но движок так и оставался мертвым. Весь в машинном масле, с непокрытой головой и без рукавиц, Михалыч в очередной раз перевел дух.