Шимун Врочек – Холодное пламя жизни (сборник) (страница 47)
Андрей:
Чтец:
Занавес закрывается, следуют бурные аплодисменты зрителей.
Сергей Семенов
Палач
Шорох во тьме. Тихий, точно шелест пожухлого листа, тронутого легким дыханием ветра. Вскакиваю, словно ошпаренный. Вглядываюсь в стылую темень, обступившую меня. Не видно ни черта, будто мешок на голову напялили. И тишина. Задумчива, молчалива ночная тайга.
Костер прогорел, только головешки переливаются, слегка присыпанные золой. Холодно. Промозглая осенняя стужа заботливо обнимает меня, предательски пуская в тело тонкие коготки. Подкралась незаметно, пока я дремал, улучила мгновение.
«Уснул-таки!»
Снова прислушиваюсь. Тихо, как в склепе. Разве бывает осенью в лесу такая тишина? Невероятная, безбрежная. И кого можно бояться в мертвой радиоактивной тайге? Ответ один – некого. Но больной воспаленный мозг он почему-то не устраивает.
Короткий тревожный сон не принес облегчения. Нахожу на ощупь фонарик возле лежанки, щелкаю тумблером. Луч молниеносно разрезает мрак, выхватывая из сумрака большие лапы сосен, обступивших маленькую поляну, и чахлые молодые лиственницы подлеска. Скудный свет не всесилен, он способен лишь немного раздвинуть границы видимого пространства. Хоть какое-то спасение от темноты, сводящей с ума.
Сколько я спал? Скорее всего, не больше получаса. Непроизвольно смотрю в ту сторону, откуда пришел. Там осталось тело моего командира. Я старался уйти как можно дальше от проклятого места, бездумно брел по еле различимой лесной тропе вперед, прочь от своей последней жертвы. Вздрагивал от любого неясного звука, рожденного ночным лесом. Боялся каждого поворота тропинки, за которым меня ждала неизвестность, окутанная мраком. А потом навалился дикий ужас, и я побежал, не разбирая дороги, уже в полной темноте.
Странный звук внезапно будит ночное безмолвие – где-то в чаще тоскливо скрипит старое дерево. Вскакиваю, словно обезумевший, трясущимися руками хватаю автомат. Фонарь откатывается в сторону, на меня обрушивается мрак. Стою, не смея шелохнуться, глядя в ночь. Может ли так скрипеть дерево в безветренную погоду?
Как раз в той стороне, где остался Сапер.
Неспешно ползут минуты. Постепенно сердце успокаивается, дрожь проходит. Одергиваю себя. Хватит об этом думать. Стараюсь дышать глубже и ровнее. Потом медленно наклоняюсь за фонариком, еще раз обвожу лучом света поляну. Все по-прежнему: потухший костер, моя лежанка из стволов молодых сосенок, накрытая лапником, куча валежника в стороне. Ничего не изменилось за время моего короткого сна.
Здорово похолодало. Надо было соорудить нодью, но, заплутав и выдохшись после безумного спринта во мраке, даже не догадался. Все, на что меня хватило – набрать сухих веток и запалить небольшой костер на лесной поляне. Был уверен, что не усну. Да и как вообще можно заснуть после того, что произошло? Но, видимо, усталость взяла свое.
В свете фонаря вижу, как медленно кружатся в воздухе редкие снежинки. Первые вестницы недалекой зимы ложатся на холодную землю, исчезают бесследно, тая на угольках недавно умершего костра. Холод донимает – надо действовать, так недолго и замерзнуть. Быстро нахожу топор. Осторожно ощупывая лучом света пространство вокруг, немного отхожу от бивака, углубляясь в лес. Шарю взглядом по стволам деревьев в поисках подходящего «топлива» для нодьи.
Спящий лес молчалив, задумчив. Ночь тихая и безветренная – такие нечасто бывают осенью. После коротких поисков нахожу сухое дерево. Положив фонарь на гнилой ствол поваленной ели так, чтобы светил, куда мне нужно, оглядываю сухостоину и начинаю рубить. После каждого удара замираю и слушаю, как гулкое эхо умирает в глубинах молчаливой тайги. Несколько сильных ударов – и снова пауза. Чем дольше я внимаю ночному безмолвию, тем страшнее мне становится. В тишине рождаются неясные шорохи, шевелятся ночные тени, мерещатся какие-то проблески в вязкой темноте. Ночь кажется мне полной невидимых опасностей.
Нет, так можно свихнуться. Что угодно, но только не слушать сводящую с ума тишину. Не буду обращать внимания. Рубить эту проклятую сосну!
Удар. Еще один. Щепки разлетаются в разные стороны. Фонарь, мирно лежащий на стволе, вдруг соскальзывает, и на меня обрушивается мрак. И разом все кошмары возвращаются. Руки до боли сжимают топорище. Бросаю взгляд вперед и мгновенно цепенею.
Теперь луч света смотрит прямо в чащу, он уперся во что-то темное, массивное.
Оно шевелится!
Холодный пот прошибает меня. Медленно отступаю, готовый в любую секунду броситься опрометью в ночь. Сквозь мутную пелену, застилающую глаза, гляжу на Нечто, напугавшее меня.
Ель. Всего лишь причудливая игра теней. Вот и все.
Бессильно опускаюсь на колени. Не могу больше так. Нет сил. Топор безвольно падает рядом на хвойный ковер. Господи, как пережить эту ночь?
В убежище возвращались, когда уже совсем стемнело. Погода испортилась окончательно, ветер тоскливо завывал в кронах вековых сосен. По защитной ткани костюмов стучали первые крупные капли. Сигнальный фонарь на вышке резаком вспарывал тьму, указывая нам дорогу «домой». От этого света, несмотря на разыгравшуюся непогоду, веяло теплом и уютом.
Сапер встречал нас у самого спуска в убежище. Мы еще от ограды разглядели его невысокую коренастую фигуру. Я почему-то был уверен, что он уже давно ожидал нас тут. Хотя вряд ли – командир не дурак, чтобы торчать наверху, где «фонил» каждый квадратный сантиметр местности.
– Вернулись, бродяги! – пробасил он, и я различил в его голосе радостные нотки. – Давайте, шевелитесь, дома отдохнете.
Командир еще не знал, что вместе с нами в убежище явилась смерть.
На какое-то время я все-таки сумел побороть страх. Пересилив себя, свалил сухое дерево. Минут сорок возился, разрубая его на бревнышки, и мастерил нодью. Хотя она неплохо грела, но света, к сожалению, давала мало. Со страхом глядя в темноту, подкрадывающуюся снова ближе и ближе, решил развести рядом обычный костер.
Страх чем-то похож на болезнь. Бывают приступы, но после обязательно приходят минуты облегчения. А может, это яркое пламя разгоняет ночные ужасы, рожденные больной фантазией и событиями последних дней? Я гляжу на красные языки, лижущие поленья, и немного успокаиваюсь.
Подбрасываю лапник в огонь. С громким треском пламя жадно пожирает хвою, и тучи искр светляками взмывают в темное небо. Слежу за этим удивительным хороводом и почему-то вспоминаю детство. Когда-то пацанами мы так же сидели у ночного костра на берегу речки, слушали ночь. Тихо бормотала вода в реке, перекатываясь через камни на отмели, шепталась прибрежная трава. И привычный мир казался каким-то иным, сказочным, таинственным.
Удивительно, впервые за последние дни ужаса вспоминаю детство. Видимо, это отдушина для измученного разума. Может быть, мозг таким образом борется с безумием? Поднимает со дна памяти картины прошлого, самые яркие и светлые. Ну что же, в любом случае, неплохое средство.
Но лишь костер начинает гаснуть, круг света сжимается, и страх вновь подкрадывается ближе. Опять начинаю считать секунды, вглядываться во мрак. Минуты спокойствия чередуются с короткими приступами беспричинного страха. Снова пытаюсь слушать ночь, но плотная резина противогаза и капюшон моей «АРКашки» приглушают звуки. Нет, хватит. Вскакиваю с места, бросаю охапку сосновых веток в костер.
Нужно попытаться заснуть. Укладываюсь на жесткую лежанку и смотрю сквозь пляшущие языки пламени на стволы спящих деревьев. «Уснуть, уснуть!» – мысленно твержу я. Хоть как-то скоротать эту ночь.
ЭТО началось на вторые сутки после нашей вылазки. Уверен, мы притащили «светофора» в убежище. Не помню уже, кто его так прозвал. Толком мы так не узнали, что это такое. То ли экспериментальное оружие, сброшенное вместе с ядерными бомбами, то ли неизвестная зараза, случайно просочившаяся из какого-то тайного «схрона». Это было уже неважно.
Первым мучительно умер Борода. Леха Бородин, балагур и шутник. Предсмертные вопли друга впечатались в мою память навсегда. Помню, как он бился в дикой агонии, словно его жарили заживо на сковороде. Страшные судороги сотрясали его тело, несчастный будто пытался сбросить с себя нечто невидимое, причиняющее ему жуткие страдания. На крик сбежались все, кто жил в соседних комнатах. На наших глазах лицо товарища покрывалось какими-то волдырями, кожа приобретала серый мертвенный оттенок. Волк попытался удержать парня, но тот вырвался так, будто сила в умирающем была недюжинная.
Когда прибежал доктор, все было кончено. На полу лежал скорченный труп человека, с которым всего сутки назад мы вернулись из похода. Сзади вдруг раздался топот ног, и я услышал бас командира.
– Изолировать их, мать вашу! – рявкнул Сапер. И мы увидели автоматы, направленные в нашу сторону.
Нас заперли во втором секторе убежища. Всех, кто ходил в поход на поверхность: сержанты-контрактники Саня Шульга, Андрюха Волков и Вадик Фонарев, старлей Дима Николаев и я. Олег Денисович Сапегин по прозвищу Сапер, майор, бывший начштаба нашей войсковой части, а сейчас – старший в убежище, умел быстро принимать решения. И командира можно было понять – в его руках были жизни двух с половиной десятков человек, к тому же в убежище он успел забрать жену и сына.